Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

Из повозки открывался захватывающий вид. Над всем Сен-Дени, над его невысокими каменными домами и черепичными крышами возвышалась Базилика аббатства. Её готический шпиль, похожий на огромную каменную иглу, буквально пронзал утреннее небо, отбрасывая длинную тень на окружающие поля.

Город медленно уплывал назад, на глаза показались укрепления — невысокие основательные каменные стены с башенками и ров, заполненный водой, сверкающей солнечными бликами.

Постепенно начинались сельские пейзажи, раскинувшиеся за стенами. Ровные квадраты огородов и садов, зеленеющие пастбища в низинах вдоль Сены, кое-где — болотистые участки, поблескивающие водой. Дорога пролегала через этот пёстрый ландшафт, уводя все дальше от шпилей Базилики.

Мы ехали молча. На ухабах довольно сильно трясло. Элиза, укутанная в лёгкий дорожный плащ, смотрела на удаляющийся Сен-Дени, на её лице была лёгкая улыбка, глаза светились счастливым волнением. Её пальцы то и дело тянулись к маленькому медальону на груди, где, я был почти уверен, хранился миниатюрный портрет жениха, Якоба ван Дейка. Для неё это путешествие было дорогой к новой жизни, к долгожданному браку. Её мысли были далеко, они витали где-то над Амстердамом.

Пьер Мартель сидел, погруженный в лёгкую дремоту. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, было расслаблено. Он продал дело всей своей жизни, потому что просчитал все наперёд. Для гугенота-купца преуспевающая, несмотря на восьмидесятилетнюю войну, Голландская Республика была намного привлекательнее погрязшей во внутренних распрях Франции. Голландия была торговыми воротами Европы, вероисповедание и политические взгляды там никого не волновали, во главе угла была лишь деловая хватка. Мартель бежал от тени, которая сгущалась над всеми, кто мыслил иначе, чем кардинал Ришелье.

А я? Я смотрел на проплывающие мимо поля и пытался упорядочить хаос в своей голове. В отличие от смутных обрывков моего прошлого, одно воспоминание было кристально ясным и твёрдым, как алмаз — тюльпановая лихорадка. Я помнил названия сортов — «Адмирал ван Эйк», «Семпер Августус», «Вице-король», «Гауда». Я знал безумные цены, которые достигнут пика к осени 1636-го — за одну луковицу будут отдавать целые состояния, цену хорошего дома. И я знал точную дату, когда этот мыльный пузырь лопнет с оглушительным треском — февраль 1637-го. Это знание было моим козырем, моим единственным капиталом в этом незнакомом мире. Оно было мощнее любой шпаги. И этим знанием обладал во всем мире один лишь я.

Моё тело резко качнулось на ухабе, и рука инстинктивно упёрлась в деревянный борт повозки. Пальцы сами собой сжались в знакомую хватку, будто ища опору в эфесе меча. Я посмотрел на свою ладонь. Тело Бертрана де Монферра, жило своей жизнью, храня мышечную память о фехтовальных поединках.

Предложение виконтессы де Ланжак, вот о чем я думал, пока колеса мерно стучали по дороге. Предложение было прямым путём к… К чему? К придворной службе, к военной карьере? Затем — красивая и почётная смерть на войне или, что более вероятно, на дуэли. От руки какого-нибудь заезжего шевалье, умеющего управляться со шпагой намного лучше чем я. Таких было очень много, в этом я не сомневался. Нет, путь д’Артаньяна не для меня, я слишком циничен для этих мушкетёрских приключений.

Голландия — другое дело. Это республика купцов, а не придворных. Там ценят не родословную, а умение считать деньги. И там я смогу отстроить свою жизнь заново, опираясь не на забытое прошлое, а на знание будущего.

Как сказал бы месье Мартель, бог указывает нам путь, а дьявол пытается с него совратить. К черту этот Париж.

Мои размышления прервал приближающийся всадник. Это был один из бретонских «волков», молодой парень. Он что-то быстро и взволновано проговорил капитану, указывая на темнеющую впереди полосу леса. Капитан, не меняясь в лице, дал короткую команду. Ритм движения сразу изменился. Повозки сомкнулись теснее, а всадники выдвинулись вперёд, вооружившись пистолетами.

— Что случилось? — спросил Мартель, и его голос дрогнул.

— Лес Монморенси, — крикнул капитан, подъезжая к нашему фургону. Его глаза бегали по опушке, выискивая движение в густой листве. — Дорога узкая, деревья подступают вплотную. Идеальное место для засады. Обычно это бродяги или дезертиры. Как правило, хватает простой демонстрации оружия, они трусливы как шакалы, не решатся на нас напасть, готов поручиться.

Я инстинктивно проверил, легко ли вынимается мой меч из ножен. Элиза притихла, её мечты о женихе на мгновение отступили перед суровой реальностью французской дороги.

Мы въехали в тень вековых дубов и буков. Солнце исчезло, сменившись зеленоватым, тревожным полумраком. Воздух стал прохладным и влажным, запах пыли сменился ароматом прелой листвы и хвои. Дорога действительно сузилась, заставляя наш обоз вытянуться в длинную, уязвимую цепь. Гул колес и цокот копыт теперь глухо отдавались в лесной тишине, и от этого становилось ещё тревожнее.

Однако вскоре лес Монморенси остался позади, так и не раскрыв своих опасных секретов. Ни одна тень не материализовалась в разбойника, ни одна ветка не хлестнула по лицу. Капитан охраны, проскакав вдоль всего обоза, крикнул: «Видите? Простая предосторожность! Эти шакалы боятся настоящей силы!» — на его лице сияла довольная улыбка.

Напряжение спало. Элиза снова погрузилась в свои мечты, Пьер Мартель окончательно расслабился и снова задремал, покачиваясь в такт мерной качке повозки.

А для меня начался самый долгий урок истории, какой только можно представить. Дорога на север превратилась в пыльный, живой музей. Она была узкой лентой, вьющейся между полями и частыми лесными массивами.

Мы не были одни на этом пути. Дорога кипела жизнью. Мимо нас, прижимаясь к обочине, брели усталые пехотинцы в потрепанных камзолах. Шли паломники с посохами и раковинами святого Иакова на шляпах, их лица светились фанатичной верой, которой я не мог понять. Проскакал, подняв тучу пыли, гонец в ливрее какого-то вельможи, яростно хлеставший взмыленную лошадь. Торговцы-одиночки толкали перед собой гружёные тюками тачки.

Но больше всего меня поразила не эта движущаяся масса, а то, что находилось по сторонам от дороги. Французская глубинка. Я вглядывался в неё, пытаясь найти хоть что-то от того романтичного образа, что хранился в моих обрывочных воспоминаниях. Вместо этого я видел суровую реальность.

Деревни были скоплениями сложенных из камня хижин с крошечными окнами-бойницами. Соломенные крыши, низко нависавшие над землёй, посерели от сырости. От домов веяло дымом. В некоторых деревнях были фахверковые дома с деревянными рёбрами балок и стенами, заполненными глиной или чем-то подобным. Возле одной такой деревни мы проезжали мимо выгона. Тощие, с выступающими рёбрами коровы и овцы с грязной, свалявшейся