Фантастика 2026-84 - Агатис Интегра

шерстью щипали траву. А рядом с ними, прислонившись к посоху, стоял пастух. Он был босой, в рваной рубахе, а его лицо, обветренное и почерневшее от солнца, казалось, было того же возраста, что и земля, по которой он ходил. Рядом вертелась огромная лохматая собака, больше похожая на волка. Она оскалилась на наш обоз, но не залаяла — лишь проводила нас умным, настороженным взглядом.

У очередного придорожного креста, где колея была особенно глубокой, а повозки замедляли ход, стояли двое. Старик в поношенном, но чистом коричневом кафтане, с лицом аскета, и маленькая девочка лет пяти. Она была похожа на куклу в скромном, но аккуратном платьице серого цвета, с белым воротничком. Её волосы были тщательно заплетены. Она просто стояла, прижавшись к старику, и смотрела на проезжающих огромными, спокойными глазами. Вся их поза кричала о достоинстве, попранном судьбой. Это был умелый, отточенный спектакль, рассчитанный на то, чтобы тронуть сердце — чтобы проезжавшие видели не попрошаек, а честных людей, с которыми приключилась беда.

Рука моя сама полезла в карман, нашла мелкую монету. На ходу я метнул серебряный лиар в их сторону. Монета блеснула на солнце и упала в пыль у самых ног старика. Он не бросился её подбирать, не залебезил. Медленно, с благородной скорбью, он склонил голову в почтительном поклоне. Девочка сделала маленький, идеальный реверанс. Их благодарность была безмолвной и стоической, будто они принимали не милостыню, а законную дань уважения. Наш фургон проехал мимо. Я оглянулся. Старик уже поднял монету, и они неспешно, не оглядываясь, шли прочь от дороги, к стоявшему в отдалении дому. Работа на сегодня была сделана.

Это была Франция, о которой не пишут в романах. Страна, где подавляющее большинство жило в грязи и нищете, зажатое между непосильными налогами и голодом. Я смотрел на эти поля, обработанные примитивными орудиями, на этих людей, чья жизнь была невероятно тяжела, и чувствовал, как во мне растёт странное чувство. Не жалость, а скорее острое, почти физическое осознание пропасти, отделявшей меня от этого мира.

«Семпер Августус», — вдруг пронеслось у меня в голове, и это слово прозвучало как насмешка. Я думал о будущих состояниях, о спекуляциях, о жизни в богатом Амстердаме, а мимо меня проплывал настоящий XVII век — вонючий, голодный и беспощадный. Знание о тюльпанах было моим билетом в будущее, но теперь я понимал, что оно же было и моей клеткой, отгородившей меня от этой реальности. Я всегда буду здесь чужаком.

— Скоро Понтуаз! — раздался голос возницы, обращённый к нам. — Будем там к обеду.

Я молча кивнул. Путь в Голландию оказался длиннее, чем я предполагал. И пролегал он не только через леса и деревни, но и через самые тёмные закоулки этого нового для меня, старого мира.

Солнце стояло в зените, когда мы достигли Понтуаза. Город был намного меньше огромного переполненного Парижа, но куда более ухоженный и спокойный. Он раскинулся на холме над извилистой Уазой, его силуэт определяла мощная круглая башня старого замка, напоминающая о временах, когда эти земли были яблоком раздора между французскими королями и нормандскими герцогами. Каменные дома с крутыми черепичными крышами теснились вдоль узких, но чистых улиц.

Мы пообедали в прохладной, затемнённой зале постоялого двора «У Золотого льва». Еда была вкуснее, чем я ожидал — тёмный хлеб с хрустящей корочкой, густая похлёбка из кролика с луком-пореем, кусок мягкого, острого сыра и молодое вино. Элиза ела с аппетитом, а Пьер Мартель, оживившись, пояснил, что Понтуаз славится своими фруктовыми садами и что этот сыр, вероятно, здешний, из окрестных деревень.

После короткого отдыха мы снова двинулись в путь. Полуденная жара висела над дорогой густым маревом, пыль уже не клубилась, а лежала на листьях придорожных кустов серым саваном. В повозке царило молчание, нарушаемое лишь скрипом колес и однообразным стрекотом кузнечиков в полях.

Именно это молчание, видимо, и побудило Элизу заговорить. Она повернулась ко мне, и её глаза сияли тем же счастливым светом, что и утром.

— Бертран, вы, наверное, сочтёте, что я легкомысленна, — начала она, — но я не могу дождаться, когда мы наконец приедем. Я почти не помню Якоба, мы виделись лишь раз, когда я была совсем девочкой. Но его письма. — Она снова дотронулась до медальона. — Он пишет о таком удивительном мире!

— А что он пишет? — спросил я, искренне заинтересованный. Услышать о Голландии из первых уст — тем более из уст умной и практичной девушки — было бесценно.

— Он говорит, что в Амстердаме даже бедняк может стать богатым, если умеет считать и не боится моря! — воскликнула она. — Представьте! Не нужно быть герцогом или графом. Нужно лишь быть умным и трудолюбивым. Он сам всего добился. Ему двадцать восемь лет, он родом из Делфта, но уже десять лет как живёт в Амстердаме.

Она говорила быстро, с восторгом, выкладывая факты, как драгоценные камни.

— Его семья не аристократы, конечно, но и не простой люд. Они буржуа, владеют маленькой мануфактурой по производству сукна. Но Якоб не захотел оставаться в тени отца. Он начал с самой низшей должности — приказчиком у своего дяди торговца. Потом стал поставлять ткани для Ост-Индийской компании, представляете? А теперь у него уже собственное дело, свой капитал! Он член гильдии, имеет доступ к бирже и даже владеет долей в двух торговых кораблях!

В её голосе звучала неподдельная гордость.

— И знаете, что он пишет? — Элиза понизила голос, будто сообщая секрет. — Он гордится тем, что не дворянин. Говорит, что дворянство — это синоним безделья, а настоящая честь — в труде. Для него труд это достоинство.

Я слушал её и смотрел на проплывающие за бортом повозки убогие хижины. Два разных мира сталкивались у меня на глазах. Мир, где ценность человека определялась кровью и шпагой, и мир, где она измерялась умением считать и предприимчивостью. Мир, который я инстинктивно выбрал.

— Ваш жених, мадемуазель, — сказал я, — похоже, человек незаурядный.

Элиза счастливо улыбнулась и умолкла, вновь погрузившись в свои мечты, а я задумался. Якоб ван Дейк был плотью от плоти того мира, в который я стремился. И встреча с ним покажет, смогу ли я, авантюрист по крови и дворянин по обстоятельствам, вписаться в этот строгий, расчётливый порядок.

К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрасив небо в багряные тона, мы достигли Жизора. В отличие от Понтуаза, это был суровый укрепленный город. Над ним на высоком холме высилась грозная нормандская крепость с массивными башнями, словно скалящимися на подступающие с севера леса. Сам