"Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 - Анна Чернышева

Упряжь, дорогие кожаные сёдла с художественным оформлением и картины, которые рисовали два талантливых подростка, уходили в тот же день, в который бывали изготовлены. И я нашла лист предзаписи — каждое изделие ждали и торопливо вносили за него предоплату.

Так, Женя, успокойся. Ты уже большая девочка, не руби сгоряча. Всё равно мы это так не оставим. Но надо хорошо всё обдумать.

Кто получатель этих денег? Почему сироты недоедают? Зачем так экономить на собственной рабочей силе? Кому это выгодно?

Мысли бегали по кругу, ища ответ. Сама сестра Беатрис не выглядит подпольной богачкой. Ни одна деталь туалета её не выдаёт. Она так же худа, как и её воспитанники, на ней нет украшений, а её одежда сшита из самого обычного полотна. Куда она девает всё это золото?

В разгар моих метаний в дверь кабинета постучали, и я пригласила войти. Пришла сестра Беатрис — принесла мне горячий чайник с простой глиняной кружкой и два куска хлеба с тонкими кружочками желтоватого сыра. И только сейчас я поняла, что уже солнце уже давно перевалило за полдень, а я проголодалась.

Я поблагодарила её и пригласила остаться. Налила себе кружку с дымящимся ароматным чаем и предложила ей угоститься. Как и у любого человека, который подолгу занимается письменным трудом, у неё в кабинете обнаружилась дежурная кружка. Я снова напомнила себе держаться в рамках этикета и приступила к допросу, не забывая угощаться монастырским хлебом.

— Сестра Беатрис, расскажите о себе. Откуда вы родом? Почему пришли… к Богу?

Худые пальцы монашки осторожно обхватили толстостенную чашку и она взглянула на меня из-под бесцветных бровей.

— Я сирота, и выросла в этом приюте. Всё, что я умею, узнала здесь. И из смирения и милосердия осталась в приходе, помогать с сиротами сёстрам. А потом постепенно выросла в должности и стала отвечать за весь приют перед Богом и людьми.

Значит, тоже сирота. Забавно.

— А давно ваши воспитанники занимаются рукоделием — судя по книгам, их труд высоко ценится аристократами? И не только ими, — спокойствие давалось нелегко, но еда отвлекала от эмоций.

— Я сама училась плести кружево под сводами этих стен. Это древнее знание, и оно доступно не многим. Поэтому каждая мастерица у нас на вес золота. А потом и мальчики обучились кожевенному искусству и с тех пор, слава Господу, помогают содержать приют.

— Скажите, а где у вас расходные книги, сестра Беатрис? — тихим голосом спросила я.

— Так вот же они, — указала она взглядом на стол, где стопкой лежали толстые тетради, где значились расходы на закупку еды, тканей, ниток, инструмента и корма для животных. — За последние три года. За прошлые года хранятся в кладовой, ежели надо, я принесу.

— Не надо. Просто я подумала, что вы не все книги мне принесли, — заметила я. Расходы в этих книгах были невелики, и баланс точно не сходился. Где золото?! — захотелось крикнуть и встряхнуть немного монашку, но я сдержалась. Я же королева, и не могу позволить себе дурные манеры.

— Скажите, сестра Беатрис, — зашла я с другой стороны. — А во сколько лет дети покидают ваш приют?

— Покидают? — моя собеседница задумалась. — В день совершеннолетия они могут выбирать, покинуть им приют или остаться.

— И многие ли покидают? — улыбнулась я.

— На моей памяти — почти никто. Да и зачем им куда-то идти? У них есть работа, крыша над головой, их тут кормят. У выпускников сразу есть всё, что нужно для жизни, — удивилась Беатрис.

— Тогда почему я не видела здесь у вас взрослых? Где они трудятся? — удивилась я.

— Там же, где и все, — удивилась сестра Беатрис. — Нашему приюту всего двадцать пять лет. Я попала в него, когда мне было двенадцать. А остальные дети здесь почти все с младенчества — поэтому и не выглядят сильно взрослыми. Всё же сироты…

Я потрясённо застыла, услышав слова сестры Беатрис. Мои ровесницы выглядят на пятнадцать лет — неужели такое могло сотворить недоедание и плохие условия жизни? Или?

В следующую секунду я сорвалась с места и понеслась в классный зал. Мне срочно нужно было проверить кое-что. Не может этого быть!

Быстрым шагом я влетела в класс и строгим голосом поздоровалась с девушками. Потом велела им отложить работу и выстроиться в шеренгу. Примерно двадцать худеньких и низкорослых девочек. Груди почти нет, животов тоже. Худенькие ножки, остренькие плечики. Как же я сразу не догадалась! Ведь Марта выглядит точно так же!

— Девушки, сейчас я использую магию, и вы не пугайтесь. Мои глаза могут поменять цвет, но вам это ничем не грозит. Просто постойте смирно и ничего не делайте!

И я, не мешкая ни минуты, открыла Лиловое зрение и уставилась на сирот. Потом осторожно приблизилась и пошла вдоль шеренги. Каждая из них походила на Марту. Вокруг худеньких тел колыхались пустые полые «вены», откуда была выкачана магия.

Даже выбирать не пришлось — каждая, в какую ни ткни, была магичкой. Только они, скорее всего, не знали об этом.

Я быстро убрала Лиловый огонь из глаз и приказала девушкам возвращаться к работе. В голове было пусто, хотя буквально несколько минут назад я кипела от злости и возмущения.

Сзади, в дверях, стояла сестра Беатрис и безмолвно наблюдала за мной. Не знаю, как много она успела увидеть и поняла ли, что здесь происходит, но внешне казалась спокойной и собранной, как обычно.

Я же не знала, что делать. Что здесь происходит? Сердце чуяло недоброе, и я засобирались к Хантеру, чтобы рассказать об увиденном. Он точно поможет разобраться в происходящем. А может быть, он точно знает, что это значит?

В любом случае, не стоило пугать девушек и монашку. Сперва — подумать, выработать план действий и разобраться.

Я попросила подать карету и уже садилась в неё, когда во дворе ко мне подошла сестра Беатрис, и, опасливо озираясь, прошептала:

— Ваше Величество, мне нужно вам кое-что рассказать. В стенах приюта я не могу этого сделать, — на лице у неё застыл страх и озабоченность.

— Конечно! Садитесь в карету, сестра, и по пути доложите обо всём, что мне нужно знать.

Вот знала же! Чувствовала, что здесь скрыто что-то не то!

Сестра Беатрис осторожно забралась в карету, уцепившись за дверку своими сухонькими лапками. Я от нетерпения заёрзала на сиденье. Пока монашка рассаживалась,