Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

его терпеть не могу с того самого дня, когда его дед получил графский титул в обход двух более старых родов, в том числе моего вассала. Но это не значит, что я его недооцениваю. Я бы сказал так: в иных обстоятельствах Фёдор Григорьевич меня бы даже устраивал как сосед. Жёсткий, расчётливый, не дурак. Такие нужны. Просто не за моим столом.

— А что с твоим анклавом? — мягко поинтересовался Болотов.

И вот тут Космачёв впервые за разговор по-настоящему помрачнел. Помрачнел тяжело, как мрачнеет человек, которому в очередной раз ткнули пальцем в свежую рану.

— Никак, — произнёс он. — Покровский встал намертво. Заявил, что моё «объявление зоны интереса» было нарушением соглашений пятилетней давности, и потребовал отозвать гвардию. Я отозвал. Не потому, что испугался Сергея Алексеевича — ты меня знаешь. А потому, что в текущей конфигурации скандал с Покровским в открытую дал бы Фёдору Григорьевичу слишком жирный повод. Этого допустить было нельзя.

Болотов медленно кивнул. Он слышал ровно то, что ожидал услышать, и в каком-то смысле это его даже успокаивало: Космачёв на нынешнем этапе оставался способен думать, а не только сжигать всё вокруг чистой силой.

— То есть, — мягко произнёс он, — ты сейчас на этого мальчика очень зол.

— На мальчика я не зол, — поморщился Космачёв. — Мальчик в этой истории, как ни странно, единственный, кто ничего никому не должен и ни в чём перед нами не виноват. Я зол на ситуацию, в которой кристалл класса А, который должен был стать опорой моего рода на следующие пятьдесят лет, оказался в руках человека, у которого нет ни знаний, ни охраны, ни понимания, во что он влез. Это другое, Александр Игоревич…

Болотов снова улыбнулся, чуть-чуть, одними уголками губ.

— Хорошо, — сказал он. — Давай тогда о важном.

Космачёв коротко кивнул, отставил рюмку в сторону, и в этом жесте мелькнуло что-то деловое и собранное, как будто князь наконец переходил от болтовни к делу.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Я предлагаю не торопиться, — ответил Болотов. — И не лезть к мальчику самим. Если мы сейчас придём к нему с предложением союза, он либо испугается, либо, что вероятнее, упрётся. Я на него вчера в зале совета посмотрел внимательно. У него за спиной нет ни рода, ни гвардии. Нет даже внятной силы, ты же сам видел. А держится он так, будто всё это у него есть, причём давно. Ты помнишь, как он улыбнулся, когда Покровский на него надавил Водой?

— Помню, — медленно произнёс Космачёв. — Я как раз тогда подумал, что это либо клиника, либо что-то очень странное.

— Я думаю, второе, — мягко сказал Болотов. — Но это пока неважно. Важно другое: такому человеку нельзя предлагать опеку или, не дай Император, вассальство. Он опеку отвергнет, причём вежливо, но отвергнет твёрдо. С ним надо иначе.

— Как иначе?

— Дать Фёдору Григорьевичу возможность ударить первым. По-настоящему первым. Грубо, нарушив закон, как угодно, лишь бы это было видно всему совету. И когда Фёдор Григорьевич ударит, на этот удар должен оказаться готов ответ. Юридический будет у меня. Силовой нужно будет подготовить тебе. А у мальчика… Что ж, у него появится повод обратиться за поддержкой, причём так, чтобы не потерять лицо. Если выживет.

Космачёв задумчиво смотрел на свою рюмку.

— То есть ты хочешь, чтобы он сам подставился под удар? — медленно произнёс он.

— Я хочу, чтобы он продолжал делать ровно то, что делает, — поправил Болотов. — Этот мальчик и без нас раздражает Фёдора Григорьевича одним фактом своего существования. Его не нужно подталкивать. Его просто нужно не трогать и не мешать. Овчинниковы уже сами вышли на прямую дорогу к нарушению. Это ускоренное взыскание через банк, набор наёмников, давление на бывших союзников Строгина и где-то на этой дороге, я тебе обещаю, Фёдор Григорьевич себе позволит лишнее. У него сейчас нет другого выхода: либо он успевает раздавить мальчика до следующего совета, либо мальчик начинает восстанавливаться, и тогда у Фёдора Григорьевича на руках остаются только бесполезные бумажки, которые я уже частично достал, а остальные достанет твой человек.

— И тогда мы вступим в игру, — закончил за него Космачёв.

— И тогда мы вступим в игру, — спокойно подтвердил Болотов.

Некоторое время оба молчали. Космачёв медленно крутил в пальцах пустую рюмку, и в её гранях бегали отблески от настольной лампы.

— Ты понимаешь, Александр Игоревич, — наконец произнёс он, — что в этой схеме мальчика мы используем как наживку.

— Понимаю, — без всяких интонаций ответил Болотов. — И ты тоже понимаешь, что иначе нам Овчинникова из совета не вынести. Нас семеро в этом полисе, и кристаллов класса А тоже семь. Полис не растёт. Стены давно стоят там, где стоят, и никуда они уже не сдвинутся. Расти можно только за счёт соседа и каждый из нас это знает с детства. Овчинниковы это поняли первыми и начали действовать раньше остальных. А ты хочешь, чтобы единственный род, который сейчас реально мешает Фёдору Григорьевичу занять кресло первого среди равных, остался в стороне из соображений приличия?

— Я этого не хочу, — спокойно произнёс Космачёв. — Я просто хочу, чтобы мы оба назвали вещи своими именами. Если из мальчика что-то получится, то отлично, он будет нам должен. Если не получится, то мы заберём кристалл и часть его территории. Поделимся остальным с Лазаревыми, чтобы заодно купить старика на ближайший совет. И Фёдор Григорьевич останется при своих долгах перед казначейством. Без кристалла и без артефактов, с обозлёнными вассалами и испорченной репутацией.

— И с Покровским, который начнёт оглядываться, — мягко добавил Болотов.

— И с Покровским, — кивнул Космачёв. — Ты ведь видел, как он сегодня на совете отыграл за Овчинниковых? Очень хорошо отыграл. Аккуратно, не подставился, но всем дал понять, чью сторону держит. У Сергея Алексеевича своя голова, и она ему пока подсказывает держаться Фёдора Григорьевича. Но если Фёдор Григорьевич ослабнет, Сергей Алексеевич начнёт думать. А когда Покровский начинает думать, это всегда заканчивается одинаково: он бросает проигравшего на произвол судьбы

Болотов чуть наклонил голову, признавая точность формулировки.

— Лазарев в тот же день ляжет под того, кто больше предложит, — продолжил Космачёв. — Старик уже еле дышит, ему просто нужно дотянуть род до внука, а как именно —