"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

дымящуюся мастерскую. Рейд был забит в основном рыбацкими судами, но было также несколько торговых кораблей. Наш конвой влился в эту суетливую гавань, заняв отведённое ему место на якорной стоянке.

Впереди снова было ожидание. На сей раз — перед самым опасным броском через открытое море.

Глава 5. Июль 1634. Путь до Амстердама

Грейт-Ярмут остался за кормой, утонув в предрассветном тумане, словно мираж. Конвой, похожий на гигантскую гусеницу, поймав долгожданный попутный норд-вест, ринулся на восток, в объятия открытого моря. Последний клочок суши, плоский болотистый берег Норфолка, медленно растворился в молочно-белой дымке.

Теперь нас окружала лишь бесконечная серая пустота, в которой небо и вода сливались в единое, безразличное целое. «Зефир», казавшийся прежде таким внушительным, теперь ощущался скорлупкой, брошенной в гигантскую чашу. Лёгкая зыбь сменилась мерной качкой — корабль то медленно вздымался на водяной холм, с которого открывалась панорама такого же серого, бесконечного моря, то с размаху проваливался в ложбину, где стены воды по бокам на миг скрывали от нас соседние суда.

Воздух стал густым, солёным, обжигающим губы. Ветер свистел в такелаже, завывая в немыслимых тональностях. Большие волны, порождения далёкого шторма, о котором говорил ван Хорн, не были яростными, они были безразличными. Они накатывали на «Зефир» с неумолимой силой.

Элиза не показывалась на палубе. Пьер Мартель, бледный и молчаливый, изредка выбирался из каюты, чтобы глотнуть свежего воздуха и обменяться парой слов с капитаном. Команда, обычно разговорчивая, притихла. Каждый был занят своим делом, лица стали напряжёнными, взгляды — пристальными. Они всматривались в горизонт, но не с любопытством, а с настороженностью. Опасность здесь была повсюду.

На вторые сутки перехода, когда нервное напряжение достигло пика, наблюдатель на марсе пронзительно крикнул что-то вниз. Почти сразу на палубе, словно из-под земли, вырос угрюмый силуэт капитана ван Хорна. Он прошёл к корме и, достав свою подзорную трубу, долго и молча смотрел по направлению, указанному матросом.

— Два паруса, — коротко бросил он, опуская трубу. — Идут на сближение.

По палубе пробежала волна мгновенной, холодной мобилизации. Снова заскрежетали тали, с орудий сорвали брезент. Это был отлаженный ритуал, доведённый до автоматизма.

Я стоял у фальшборта, вцепившись в него пальцами, и пытался разглядеть хоть что-то в серой мгле. Сначала я видел лишь волны. Потом мои глаза смогли различить две крошечные, бледные точки на стыке неба и воды.

— Капитан, — обратился я к ван Хорну, который, не отрывая трубы от глаз, отдавал тихие, чёткие распоряжения своему помощнику. — Как вы определяете, свои это или чужие?

Капитан на мгновение опустил трубу и бросил на меня короткий взгляд.

— Мы говорим с ними на языке флагов, месье де Монферра, — он почти усмехнулся. — Используем кодовую таблицу.

Ван Хорн вытащил из внутреннего кармана своего камзола небольшую книжку, отпечатанную на грубой пожелтевшей бумаге, страницы которой были испещрены столбцами цифр и букв.

— Таблица сигналов, — пояснил он, видя моё недоумение. — Меняется каждый месяц. Сегодняшний число — смотрим по столбцу. Вопрос с флагмана будет таким. — Он ткнул пальцем в одну из строчек. — Ответ — таким.

Я смотрел на эту примитивную табличку, и меня охватило странное чувство. Такая простая вещь была мощнее любой пушки, потому что позволяла отличить друга от врага, жизнь от смерти. У этих людей помимо бирж и банков, выходит, уже была система идентификации «свой-чужой», основанная на сложном административном механизме, отлаженном как часы. Теплившееся где-то в глубине души превосходство человека из двадцать первого века растворялось как песчаный замок, смытый приливом.

На флагмане «Де Энхорн» взвился сигнальный флаг. Наступили мучительные минуты ожидания. Незнакомцы приближались. Это были два низкобортных, стремительных корабля, явно военного вида. На их мачтах тоже взвились флаги. Я не сводил с них глаз. Капитан ван Хорн, прищурившись, смотрел в трубу, сверяя увиденное с таблицей.

— Ну? — не выдержал я.

— Голландские, — отрывисто бросил капитан, и его плечи чуть расслабились. — Патруль из Энкхейзена. Все в порядке.

Патрульные корабли, лёгкие и быстрые, прорезали воду в полумиле от нашего конвоя и сменили курс, растворившись в серой дымке так же, как и появились.

Я остался будто один на всем корабле, глядя на пустой горизонт. Исчезновение берега, эти большие волны, томительное ожидание и внезапная разрядка от встречи с голландским патрулём — все это сложилось в единую картину. Этот мир был жесток, полон опасностей, но в нем существовали свои строгие правила, своя логика, свои способы выживания. И я, с моими знаниями о будущем, был здесь всего лишь пассажиром на утлом судёнышке, чья судьба зависела от ветра, воли капитана и пёстрой тряпки, поднятой на мачте.

После ухода патруля, когда адреналин растаял как морская пена, наступила гнетущая, звенящая пустота. Монотонность качки, сливавшая часы в одно серое пятно, стала невыносимой. Мозг, лишенный привычных ориентиров, жаждал хоть какого-то порядка.

Опасность миновала, но оставила после себя не облегчение, а вакуум. Я пытался заставить свой мозг работать. Он, не привыкший к такой тотальной, лишённой цифровых меток пустоте, буксовал. Я начал считать — сначала секунды между скрипами корпуса, потом волны, накатывающие на борт. Сбивался и начинал сначала. Это был слабый, жалкий ритуал, попытка навязать хаосу хотя бы видимость порядка.

Я поймал себя на том, что ищу в кармане несуществующий телефон, чтобы проверить время, узнать что-нибудь, отвлечься на всплывающее уведомление. Но в кармане была лишь грубая шерсть камзола да несколько серебряных монет. Я был отрезан не только от берега, но и от самого потока времени, к которому привык. Здесь время текло иначе — его мерой были удары волн, путь солнца, скрывающегося за свинцовыми тучами, усталость в костях. Я был слепым в этом потоке.

И тогда, в отчаянии от этой слепоты, я попытался провести инвентаризацию. Не вещей — их у меня было до обидного мало, — а самого себя. Что у меня было?

Во-первых, знание. Обрывочное, учебное, но знание. Я знал, что впереди — Амстердам, ворота Европы, ключ к мировой торговле. Я знал о тюльпанах, о грядущей лихорадке, о том, цены на какие луковицы взлетят до небес. Это была карта сокровищ, нарисованная в моей голове. Но карта — не сам клад. Чтобы до него добраться, нужны были грубые материальные вещи — кирка, лопата, телега. У меня не было ничего, кроме самого факта знания. И само это знание было хрупким, как та таблица сигналов ван Хорна. Любое событие, о котором я даже не мог помыслить, могло изменить ход истории, оставив меня с фантомом воспоминания о будущем и пустыми карманами.