Хроники Остунгславии - Александр Токун

— Я думаю о разных вещах, — сухо ответил юноша.

— Скажите, вы действительно верите в коммунистические идеалы?

— А как же иначе? Если бы я в них не верил, меня бы здесь не было.

— Значит, вы в самом деле считаете, что стоит только отменить частную собственность, как в мире наступит царство справедливости?

— Мы не выступаем за отмену частной собственности вообще, а лишь за отмену частной собственности на средства производства.

— Это мало что меняет. Разве вы не видите, что это утопия, в которой нет места живому человеку с его мыслями, чувствами, предпочтениями?

— Я не собираюсь говорить с вами об этом.

— Это почему же?… Ах, да… Ведь мы глупые женщины, где уж нам понять… — вспомнила графиня.

Освальдо почти свирепо посмотрел на нее.

— Ну, не обижайтесь! — ласково сказала Марци. — Я всего лишь хочу помочь вам.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи!

— Знаете… Как вас зовут?

— Освальдо.

— А я графиня Тереза Марци. Можете звать меня просто Тереза.

— Как мило! — усмехнулся юноша.

— Знаете, я почти уверена, что ваше презрительное отношение к женщинам вызвано личным неудачным опытом общения с ними.

— Ну, давайте еще проведем сеанс психоанализа!

— Я же вижу, что угадала!

— Я не обязан рассказывать вам о своем прошлом.

— Чего вы боитесь?

Юноша шумно вздохнул.

— Послушайте, вам нечего меня стесняться. Мы принадлежим разным мирам. Мы встретились с вами случайно, и через несколько дней наше общение прекратится. Даже если мне захочется кому-нибудь рассказать об этом, вам не будет от этого ни холодно ни жарко. Но эта тайна останется между нами, — настаивала графиня.

Освальдо пристально посмотрел на Марци, затем, отвернувшись, быстро произнес:

— Да, я два года был влюблен в одну девушку, делал все, чтобы добиться ее внимания — и все напрасно! Оказалось, что она никогда меня не любила, а все эти взгляды, слова были ложью!..

— И это все? — разочарованно проговорила графиня. — А я-то думала, что здесь пахнет изменой…

— Сначала я был обескуражен. Но потом понял, что желание понравиться мужчине, независимо от того, интересен он ей или нет, — неотъемлемая часть женской натуры. Отсюда вытекает лживость женщин, которую сами они не осознают.

— Ну почему сразу лживость?…

— Да, графиня, я говорю неприятные вещи, но факты таковы. Если мужчине не нравится женщина, он не станет оказывать ей знаки внимания, чтобы не давать ей напрасной надежды. А что женщина? Она намеренно или невольно стремится понравиться мужчине, доводит дело до любви, а потом искренне удивляется, когда тот начинает признаваться ей в своих чувствах. Опять же, если женщина влюбится в мужчину, то никогда не признается ему в этом первая, даже под страхом смерти. Самый робкий мужчина в конце концов признается в любви, женщина — никогда!

— Вы должны понимать, что женщине не положено первой открывать свои чувства мужчине, это неприлично.

— Нет, это только отговорка! — решительно возразил юноша. — Гордость боитесь потерять! А нам, думаете, легко терпеть поражения?… Нет, дай вам одинаковые права с мужчинами, ничего не поменяется! Мы, как кошки с собаками, говорим на разных языках и никогда не сможем понять друг друга.

— Не скрою, в том, что вы сейчас говорили, есть доля правды, — подумав, сказала Марци. — Но вы слишком драматизируете! Почему-то большинство мужчин все устраивает. Ваш протест выглядит по меньшей мере смешным…

— Какое мне дело до большинства мужчин? Они просто этого не замечают.

— Вам нужно научиться относиться ко всему проще. Отказала вам одна девушка, вторая, а третья, глядишь, ответит взаимностью. Это такая игра, понимаете?

— Вот это недостающее слово — «игра»! Но знаете, если в этой игре такие нечестные правила, что в нее постоянно проигрываешь, — к черту такую игру!.. — заключил Освальдо.

Графиня вздохнула.

— Вижу, все мои попытки наставить вас на путь истинный пошли прахом, — покачала головой Марци. — Вы ведь умный человек и должны понимать всю нелепость вашего упрямства. Подумайте об этом. Спокойной ночи!

С этими словами она удалилась в свою каюту.

* * *

Проснувшись на следующий день, пассажиры «Арриго Бойто» сразу пошли к иллюминаторам. На ярко освещенной солнцем морской глади примерно в миле от парохода виднелся темный силуэт эсминца.

— Смотрите! Корабль! — воскликнул Деффенди.

— Мы спасены? — спросил Точе.

— Спасены! — обрадовался Ромоли.

— Напрасно радуетесь, господа, — возразил Бергамин.

— Почему?

— Позвольте полюбопытствовать, каким образом нас будут спасать?

— Возьмут пароход штурмом, — неуверенно произнес Ромоли.

— Посмотрим, останетесь ли вы после этого в живых, — мрачно заметил Бергамин.

— Синьор барон, не хотите радоваться — помолчите, — не выдержал Дзанелла. — Только и умеете, что портить настроение другим.

— Ах, извините, синьор банкир, что разрушил ваши надежды, — парировал тот.

— Вообще-то мы даже не знаем, что это за корабль, — проговорил Аосталли, внимательно всматриваясь в иллюминатор. — Кто-нибудь видит, какой флаг поднят на нем? Синьор Фаббро?

— Нет… Трудно разобрать… — ответил он.

— Вот именно! Это может быть остунгславский корабль, а они заодно с террористами, — сказал Пелос.

— Сомневаюсь, что это австрияки, — покачал головой Вискардини. — Не думаю, что в Тирренском море можно встретить их военные корабли.

— Придется вас огорчить, синьор судья. В этом году здесь встречали не только остунгславские, но даже немецкие военные корабли, — произнес Клоккьятти.

— Все настолько плохо? — удивился Дзанелла.

— Увы! — развел руками Клоккьятти.

— Делать нечего, господа! — решительно проговорил Ромоли. — Пойдемте завтракать, а потом сядем за карты.

— Опять? — воскликнул Точе.

— Присоединяйтесь к нам, — предложил Ромоли поэту, но тот только брезгливо отмахнулся.

Игра продолжалась весь день. Постепенно азарт игроков уступил место безотчетной тревоге.

— Что это вы жульничаете, синьор Вискардини? — шутливо заметил Ромоли. — Думаете, я не вижу, что вы бьете мои червы бубнами?

— Простите, синьор Ромоли! Это моя оплошность, — извинился судья.

Через несколько минут ситуация повторилась.

— Синьор Дзанелла, вы бьете пики трефами! — строго сказал Пелос.

— Извините, задумался, — смущенно ответил банкир.

— Мне кажется, господа, что игра волнует нас сейчас меньше всего, — произнес Клоккьятти, бросая карты на стол. — Мы сидим здесь, но наши мысли бродят совсем в другом месте.

— Согласен, — кивнул Пелос. — Пора заканчивать игру.

— Ну, ладно, — мягко проговорил Ромоли, поспешно собирая карты в колоду. — На сегодня, пожалуй, хватит.

Некоторое время все подавленно молчали.

— Почему они медлят? — недоуменно спросил Деффенди. — Чего ждут?

— Кто? — снисходительно поинтересовался Бергамин.

— Военные с корабля.

— Они ничего не ждут. А вот чего ждем мы?

— В самом деле, почему мы решили, что нас будут спасать? — обратился к пассажирам Ланино, но те, встречая его вопросительный взгляд, отворачивались или опускали головы.

— Постойте, господа! — возразил Клоккьятти. — Италия не может просто так бросить не последних людей в стране. Ну, я, конечно, мелкая сошка, но синьор