Боярский сын. Дружинник. Часть 3 - Алексей Владимирович Калинин

возомнил о себе. Решил, что Ярославские могут диктовать условия Долгополым при строительстве. Поэтому так получилось. А вообще, ты мне была даже симпатична. Тихая, домашняя, глупая клуша. Мне даже жаль тебя… Отчасти.

Мама с трудом повернула голову. Её угасающий взгляд встретился с моим.

— Елисей… — прохрипела она.

Её рука скользнула по решётке, пытаясь дотянуться до меня, но сил не хватило. Пальцы разжались, и рука безвольно упала на ковер. Даромила замерла. Её пронзительно-синие глаза остались открытыми, глядя немигающим взором.

Она была мертва.

Ядрёна медь! Сука! Тварь!

Я выдал такую трехэтажную конструкцию мата, от которой покраснел бы портовый грузчик. Я рвался из этого крошечного тела, желая только одного — вцепиться этой напыщенной твари в кадык и вырвать его с корнем!

Но из горла младенца вырвался лишь очередной жалобный писк.

Княгиня поднялась. Оправила несуществующие складки на платье. Затем её холодный взгляд переместился на меня. Усмехнулась. Она подошла к кроватке и нависла надо мной. В её глазах не было ни капли жалости к осиротевшему ребенку. Сомневаюсь, что она вообще слышала про такую эмоцию.

Она снова достала из складок платья флакончик. На этот раз другой. Внутри плескалась чёрная жидкость, от вида которой у меня похолодело внутри. Тёмная магия? Яд?

— А теперь ты, маленький ублюдок, — прошипела она.

Женщина грубо схватила меня за подбородок, сдавила щеки так, что рот рефлекторно открылся. Я попытался отвернуться, зажмурился, сучил ногами, но что я мог сделать против взрослой, сильной женщины находясь в теле слабого ребенка?

Она капнула мне в рот несколько капель этой черной дряни.

Горечь полыни обожгла язык и горло. Жидкость скользнула внутрь, и я почувствовал, как внутри крошечного организма словно захлопнулись стальные двери. Моя искорка основы погрузилась в ледяной янтарь. В меридианы больше не поступали тонкие струйки живицы!

Княгиня запечатала мой дар? Так вот почему Елисей рос «пустышкой»! Вот почему все вокруг считали его непробившимся, пока я не оказался на грани смерти и не пробил эту печать!

— Это запрет на твой дар, Елисей, — прошептала княгиня, глядя, как я давлюсь и кашляю. — Пей. Пей до дна. Ты никогда не сможешь овладеть своей магией. Никогда не станешь таким, как твой отец или твой старший брат. Ты будешь позором рода Ярославских! Пустышкой! И так будет всегда!

Она отпустила мое лицо и вытерла пальцы о кружевной платок.

Я закашлялся. В груди пекло так, словно туда засунули раскаленный уголь. Зрение начало меркнуть. Улыбка этой суки растворялась в черном тумане.

Вдох!

Судорожный вдох, словно я вынырнул из ледяной воды.

Обстановка вокруг снова поменялась. Запах лаванды исчез, уступив место медному запаху крови и пороховой гари. Мягкая кроватка пропала. Под моими ногами был жесткий линолеум кабинета на базе «МосГорСтроя».

Я стоял на одном колене, сжимая в руках трофейный автомат. Рядом валялся труп стрелка, которого я только что изрешетил сквозь дверь. В углу на кожаном диване, сжавшись в комочек и натянув на коленки порванную ночнушку, дрожала Матрёшка.

А моё запястье, сжимала чья-то небольшая ладонь.

Я поднял голову.

Передо мной стоял знакомый мальчик. На вид лет десять. В аккуратном костюмчике, с бледным, как мел, лицом. И с глазами, сплошняком залитыми чернотой.

— Ну вот я и узнал твой главный секрет, Елисей Святославович, — произнес мальчишка.

Он ухмыльнулся, обнажив ряд слишком острых, белоснежных зубов.

— Да ты, оказывается, такое не от природы, — протянул Чернобай, не отпуская моей руки. — На тебе запрет. Печать. Ты искусственно созданная аномалия. А я-то думал, что ты герой, ты настоящий, а ты… А ты просто… дурак, который чудом выжил.

Он смотрел на меня с торжеством победителя, ожидая, что я сейчас сломаюсь. Что я начну рыдать, осознав глубину своей детской травмы, увидев смерть матери. Он думал, что сковырнул корку моей самой болезненной раны.

Ну да, испугал ежика голой…

Я в ответ рассмеялся:

— Это ты дурак! А вот я — д'Артаньян! Ё-маё!

И как же приятно было проговорить, а не проорать детским плачем!

Улыбка сползла с лица Чернобая. В его черных глазах мелькнуло непонимание.

Он нахмурился и командным тоном произнес:

— А теперь загибайся от боли! Загибайся от тоски! Ведь матушка тебя бросила! Твою матушку отравили на твоих глазах, а ты ничего не смог сделать! Ты вовсе не одаренный! Ты слабак! И к тому же еще и проклятый! Твоя жизнь — полное ничтожество! Твой старший брат, Яромир, станет наследником рода, а ты так и будешь прозябать на своей базе, как цепной пес, без шансов выбраться наверх! Никто из твоих нынешних друзей не подаст тебе руки в будущем! Ты всего лишь ошибка!

Он говорил это так убедительно, что я в самом деле ощутил укол. Где-то глубоко внутри шевельнулась обида, ревность к брату, чувство собственной неполноценности, жгучая боль потери.

Но я тут же отсёк эти мысли. Как хирург отсекает скальпелем гниющую плоть.

Эти хреновые мысли были мыслями Елисея.

Но я-то не Елисей! Я ведарь. Прожженный мужик, который хоронил боевых товарищей, вырывал кадыки оборотням голыми руками и прошел через такое дерьмо, которое этому мелкому демону даже в его кошмарах не снилось.

Детские травмы? Комплексы неполноценности? Серьёзно?

Да на меня нужно таких Чернобаев с десяток, чтобы хотя бы покакать захотелось!

Поэтому, когда Чернобай попытался усилить ментальный нажим, я перехватил инициативу. Резко крутанул кистью, сбрасывая ледяной захват, и сам вцепился в тонкое запястье мертвой хваткой. Живица пронеслась по меридианам и сконцентрировалась в ладони.

Кожа под моими пальцами зашипела. Запахло горелой плотью.

— Что-то твоё колдунство стало слабеть, чувачок, — с усмешкой произнес я, глядя, как лицо мальчика искажается от боли.

Чернобай испуганно дернулся. Он попытался вырвать руку, но куда там! Он взглянул на меня, его черные глаза расширились от шока. Чо, ментальная атака не сработала? Жертва оказалась хищником? Не ждал такого поворота, сосунок?

— Ты думал, что заманил меня в ловушку? Но на самом деле это ты в неё попал, — процедил я.

Поняв, что психология провалилась, мелкий ублюдок перешел на истерику.

— Да ты что⁈ — провизжал он, извиваясь. — Твоя мать умерла! Сдохла, как последняя тварь! И ты скоро тоже сдохнешь! Ты должен убить себя! Ты никто! Самое банальное ничтожество!

Я лишь крепче сжал его руку, и подпустил еще больше жара.

— Да и похрен, — спокойно ответил я. — Я знаю, кто я есть. И знаю, что со мной будет. А еще я точно знаю, что сейчас я грохну тебя, мелкий ты кусок дерьма. И мне за это ничего не будет.

— Да! Грохните его, Елисей