Боярский сын. Дружинник. Часть 3 - Алексей Владимирович Калинин

— Да, командир. Слушаю.

— Стёпа, как ты там? Как рука? — спросил я.

— Жить буду, Ваша Милость, — хмыкнул Степан. — Ваш лекарь вовсю колдует. Кость вправил, зельями напоил, сейчас мазью какой-то вонючей мажет. Говорит, через неделю гипс снимем, а через пару недель будет как новенькая. База под контролем — Гордейка всем рулит. Так что за нас не тревожьтесь.

— Что по раненным?

— Только Илюха… — Степан вздохнул. — Да я ещё вот… а остальные в норме. Синяки да царапины не считаются. Как вы сами?

— Я в порядке. Что с Матрёшкой?

Ну да, не мог же я не спросить о том, ради кого пришлось разнести преступную организацию.

Степа хохотнул:

— Ой, командир… Матрёшка это что-то с чем-то. Привезли её ребята. Так ходит гоголем, нос задрала выше крыши. Рассказывает пацанам, что это она завалила всех на базе «Ночных Хищников». Говорит, мол, цапнула автомат и давай палить в разные стороны, пока патроны не кончились! Тысячу человек ухайдокала, не меньше! Ещё Елисея спасла и чуть лицо главному ИСБшнику не расцарапала!

Я улыбнулся. Ядрёна медь, вот же фантазёрка!

Забыла, как ствол в рот совала под мороком Чернобая?

— А что Егорка? — спросил я.

— Мелкий рядом крутится. Помогает завтрак готовить. И Задира тоже там.

— Задира нашелся?

— Ага, вылез откуда-то. Подошел к Матрёшке, мурлыкнул. Даже позволил пару раз погладить по рыжей башке. Идиллия, одним словом, пока не вытащила из кармана розовый бантик.

— И что?

— Что-что… Двинул лапой по руке, зашипел и умчался под диван. Не любит котяра фамильярностей. И так вон чего ей позволил — по башке погладиться! А это ведь заслужить надо!

— Понял тебя, Стёпа. Отдыхайте. Со мной всё в порядке, буду утром. Отбой, — я сбросил вызов и спрятал телефон.

Я посмотрел на отца. Он взглянул в ответ. Нам предстоял очень серьезный разговор. И я знал, что он будет непростым. В машине не стоило его начинать, поэтому до поместья мы проехали в полном молчании.

Вскоре мы прошли в кабинет отца. В камине тихо потрескивали дрова, разгоняя сырость раннего утра.

Святослав Васильевич подошел к бару, достал бутылку коньяка и налил два бокала. Один протянул мне. Я не стал отказываться и сделал глоток. Янтарная жидкость обожгла горло, оставляя послевкусие дубовой бочки и терпкого винограда.

Отец сел в кресло, положил руки на стол. В его пальцах оказался карандаш, который он начал задумчиво крутить.

— Ты сказал там, на базе… что видел мать, — голос отца был ровным, но я уловил в нем едва заметную хрипотцу. — Рассказывай всё. От и до. Что показал тебе этот ублюдок?

Я сел напротив. Поставил бокал на стол. Врать или утаивать что-то не имело смысла. Я ведарь, я привык смотреть правде в глаза, какой бы уродливой она ни была.

— Чернобай залез мне в голову, отец, — начал я, глядя ему в глаза. — Он хотел сломать меня. Хотел показать мою самую большую слабость. И каким-то образом перенес меня в прошлое. В день, когда умерла матушка Даромила.

Отец замер. Карандаш в его руках перестал вращаться.

— Я видел всё глазами младенца, — продолжил я. — Скажи, как она умерла, отец? Что тебе сказали лекари?

Святослав Васильевич сглотнул.

— Её нашли возле твоей кроватки. Сказали, что обширный инфаркт. Остановка сердца на фоне послеродовых осложнений. Тромб оторвался. Никаких следов насильственной смерти или яда не обнаружили.

— Яда, который оставляет следы, там и не было, — ответил я. — Но зато был другой яд… Я видел, как в детскую вошла женщина. Красивая, в расшитом золотом платье. На шее блестело рубиновое колье. По имени и фамилии матушка её не называла, но…

Отец чуть подался вперед.

— Мама называла её княгиней. И у княгини были длинные ногти. Перламутрово-белые, под цвет первого снега, как она сказала. И пока матушка отвернулась ко мне, эта тварь капнула в бокал с водой две капли прозрачной дряни. Мама выпила. И через минуту упала замертво…

ХРЯСЬ!

Звук разорвал тишину кабинета. Толстый карандаш в руках отца переломился.

— Княгиня… — прошептал он. — Долгополая?

— Да, отец. Мне кажется, что я видел её. Она сказала матушке перед смертью, что это месть. За то, что ты возомнил о себе слишком многое и решил диктовать Долгополым условия при строительстве.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Нужно рассказать до конца ту сцену, какую я увидел.

— Но это еще не всё, — сказал я. — Когда мама перестала дышать, княгиня подошла ко мне. И влила в рот черную жидкость. Назвала его запретом на дар. Печать, которая блокировала мои меридианы. Вот почему я рос «пустышкой», отец. Меня искусственно сделали таким! Она хотела, чтобы я стал позором рода Ярославских!

Святослав Васильевич закрыл глаза. Он сидел так несколько секунд. Я видел, как колоссальным усилием воли он берет ярь под контроль, загоняет её внутрь, чтобы она не выплеснулась неконтролируемым взрывом.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь кабинета постучали.

Створка приоткрылась, и на пороге появилась Мирослава Андреевна, моя мачеха.

Она была в легком шелковом халате, волосы распущены. От нее пахло ванилью, теплом и уютом — разительный контраст с той кровавой грязью, в которой мы с отцом барахтались всю эту ночь.

— Святослав? Елисей? — она обеспокоенно переводила взгляд с меня на мужа. Заметила мою перепачканную кровью куртку, бледное лицо отца. — Боги милостивые, что случилось? Вы целы? Я проснулась от шума машин…

Она сделала шаг в кабинет.

— Я слышала… вы говорили про какую-то княгиню? Про Долгополых? Что-то стряслось?

Маска холодной ярости слетела с лица отца. Он разжал кулаки, бросил обломки карандаша в пепельницу, и его лицо приобрело спокойное выражение.

— Тебе послышалось, душа моя, — мягко произнес Святослав Васильевич. Он встал из-за стола и подошел к жене. — Всё в порядке. Просто очередные политические дрязги в Совете. Обсуждали слухи о Долгополых. Это сугубо мужские дела, грязь и политика. Тебе совершенно незачем забивать этим свою прекрасную головку.

Мирослава с сомнением посмотрела на меня. Я натянул на лицо самую беспечную улыбку, на которую был способен. Думаю, что у меня вышло это хреново.

— Отец прав, Мирослава Андреевна. Мы говорили о налогах на импортную сталь. Скукотища смертная.

Она вздохнула, хотя в её глазах всё еще читалась тревога. Но спорить с мужем она не стала.

— Хорошо… Раз вы говорите, что всё в порядке. Постарайтесь лечь спать, уже светает.

Она улыбнулась уголками губ, развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Как только щелкнул замок, отец