Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

Ну, так со зверем часто и бывает. Ты отдаёшь приказ, а зверь его выполнил до тебя, и тебе остаётся только сделать умное лицо и считать, что вы договорились. По Нити от каменного пришло короткое недовольство, чуть сдобренное чем-то похожим на снисхождение. Примерный смысл: знаю, сам вижу, сиди ровно.

Сидеть ровно я старался. Дым родовика давно выветрился из головы, тепло от спины дракона держалось, но между лопатками у меня начинало ныть, и правая нога временами делалась чужой. Я перекладывал вес, разгибал пальцы по одному и снова обхватывал костяные выступы. Каждый взмах крыльев поднимал меня и опускал, и я старался входить в этот подъём заранее, не дожидаясь толчка, как учил Рэн на Тхар-Гхоре. Получалось через раз. На втором десятке взмахов я вообще перестал считать и просто дышал вместе с ним.

Небо впереди светлело. Не рассвет ещё, а то серое разведение темноты, когда звёзды над западными вершинами держатся, а над восточными уже растворились. Снег на склонах начал отделяться от камня. Я стал различать подробности, которых час назад не видел: тёмные полосы осыпей, наклонные плиты, узкие складки, где лежала тень. Карта в голове наконец зацепилась за что-то настоящее.

Наклонный гребень я узнал по длине. Он тянулся куда дольше, чем я представлял себе по коже, — там он выглядел короткой чёрточкой, а здесь шёл и шёл, и Кар-Рох держался вдоль него, срезая повороты. Ветер тут дул ровно, с одной стороны. Я поймал себя на мысли, что человек, рисовавший карту, наверняка летел этой самой дорогой и мёрз в этом самом месте, и оттого пометки у него выходили такие: не расстояния, а приметы. Расстояние в горах всё равно врёт. Примета не врёт.

За гребнем открылась круглая вершина.

Я даже привстал в чаше, насколько позволяли ноги. Она была именно круглая, с плоским верхом, будто кто-то срезал макушку одним движением и оставил белую шапку. На карте её нарисовали больше, чем надо, — там она занимала чуть ли не половину поля. Теперь я понимал почему. Если летишь этой дорогой, то смотришь на неё долго, ждёшь её, радуешься ей. Значит, она большая. Всё честно.

— Вот она, — сказал я вслух, и голос мой ветер тут же унёс. — Кар-Рох, вот она.

По Нити прошло тёплое.

За круглой вершиной начинался спуск, и вот тут я впервые за ночь по-настоящему увидел, куда мы летим. Хребты обрывались, уходили ступенями вниз, всё ниже и ниже, и там, где они кончались, лежала Пелена.

Я видел её много раз. Жил рядом с ней месяцами, купался в ней, дышал ею до кашля с серым пеплом, чуть не остался в ней навсегда. Но с высоты, сверху, на сером рассвете, она выглядела иначе. Ровное поле от края до края, до самого горизонта, чуть светящееся изнутри лиловым. Она лежала спокойно. Вершины стояли в ней, как валуны в тумане, и по этим торчащим макушкам можно было угадать, где раньше шла земля.

Океан. Самое близкое слово, какое у меня нашлось. Океан, который однажды поднялся и больше не ушёл, и люди живут на том, что из него ещё торчит.

Сверху делалось понятно то, чего не понять снизу: этого мира почти не осталось. Всё, за что тут воюют, — камни и Гранёное Поле, доли соли, места у кладок, право первого крыла, — всё это лежит на нескольких хребтах над водой. И вода продолжает прибывать. Медленно, метр за три-четыре года, но никто её ещё не остановил.

Кар-Рох пошёл вниз, и меня прижало к его спине.

Мы снижались долго, широкими кругами, потому что резко падать он не стал, берёг и себя, и меня. С каждым витком воздух густел и теплел, а горечь в нём делалась внятной. Сначала едва-едва, как запах золы от давно потухшего костра. Потом плотнее. Потом я почувствовал её на языке.

Странное дело: у меня от этой горечи разжались плечи. В Клане нас гоняли в Пелену и вытаскивали из неё по гонгу, там за один лишний вдох можно было остаться лежать, а всё равно тело помнило это место как своё. Я даже вдохнул поглубже, проверяя, и лёгкие приняли воздух без возражений. Уплотнились они за эти месяцы не зря.

Кромку я увидел раньше, чем заросли.

Она шла узкой полосой между камнем и мутью, местами шириной шагов в десять, местами уже. Мгла подходила к ней вплотную и лежала под самым обрывом, как вода под причалом. И в двух местах сверху, со склона, спускались тёмные извилистые полосы: там талая вода промыла себе дорогу в породе и уходила прямо вниз, в муть.

Две водяные трещины.

— Нашли, — сказал я.

Слово вышло сиплым и коротким. Я разжал пальцы на костяных выступах, впервые за всю ночь по-настоящему разжал, и они не сразу разогнулись, будто их кто-то держал снаружи.

Кар-Рох потянул носом. По Нити пришёл запах — его запах, драконий, разложенный на составляющие, где горечь Пелены была только основой, а поверх неё шло что-то отдельное, сырое и живое. Он видно тоже знал этот запах. Он его узнал.

Живой корень.

Садился Кар-Рох осторожно, будто нёс полную чашу. Прошёл над кромкой низко, приглядываясь, выбрал место подальше от обрыва, у самого камня, и там опустился на задние лапы, пробежал пару шагов и сложил крылья. Я сполз с него сам, придерживаясь за пластины, и постоял, пока мир не перестал качаться.

Ноги плохо, но держали.

Под сапогами лежал мокрый серый камень, весь в мелких лужицах, и от этих лужиц шёл пар. Вода тут не замерзала — Пелена грела, или что-то в ней грело, я так до конца и не разобрался в этом за все месяцы. Шагах в двадцати начинался обрыв, и за ним стояла муть, тяжёлая, ровная, чуть колышущаяся. Сверху на неё падал рассвет и ничего в ней не освещал.

Заросли пошли от самой трещины.

Я присел на корточки и сперва просто смотрел. Мглокорень рос низкими кустиками, растопыренными, с толстыми тёмными стеблями и мелким жёстким листом, который на ощупь походил на кожу. Он лез из трещин в породе там, где сочилась вода, и чем ближе к обрыву, тем гуще. У самого края кусты стояли почти сплошняком, и оттуда тянуло сильнее всего.

Ну вот. Я вспомнил все что знал и видел про корни. Сам ведь уже срезал и спорыш, и Мглокорень тоже доводилось пару раз брать. Причем один раз я помню мне попался предшественник или как-то так. Корень без силы, не напитанный Пеленой. Но здесь