Укротитель Драконов VI - Ярослав Мечников

нужно было подойти основательнее. Система тоже вывела свои данные в тот же момент: живой корень берут снизу, где муть его вылежала, а тот, что наверху по расщелинам, — это предшественник, он пустой, в нём силы как в сухой щепке. Я увидел на срезе разницу. Живой на срезе лиловый, с прожилками, влажный. Предшественник белесый и рыхлый.

И только тут я сообразил, что мне не во что это складывать.

Вот так. Ночью я собрал себя, родовик, кресало и трут, влез на дракона и полетел спасать младшего, а про самую простую вещь не подумал. В Клане за такое бы меня высмеяли при всех, и правильно бы сделали. Корзины у сборщиков, между прочим, не для красоты приторочены.

Я посидел, подумал. Ссыпать в снег и потом набивать за пазуху — половину растеряю по дороге, а вторую половину раздавлю собой. Можно, конечно, попробовать увязать в узел из чего-нибудь, только чего-нибудь у меня и не было.

Кроме куртки.

Я стянул её через голову, вывернул и завязал рукава между собой тугим узлом у горловины. Получился кривой мешок, широкий снизу, с дыркой сбоку, которую пришлось прихватить лямкой от ножен. Не красота, само собой. Зато держит.

Здесь у самой мути, воздух стоял тёплый и влажный, и в одной поддёвке мне было почти сносно. Пелена грела. Или что-то в ней грело, я за все месяцы в Клане так до конца и не разобрался, откуда на кромке берётся это душное тепло, когда наверху камень трескается от мороза.

Я достал нож.

Старый клановый нож, которым я срезал спорыш-камень, потрошил брикеты и один раз чинил ремень, — с перемотанной рукоятью, с выщербиной у самого острия. В Клане такая полоска железа считалась богатством, и я до сих пор относился к ней как к богатству, хотя в родовом доме таких в мешке лежало десятка два.

Первый куст я подрезал неправильно.

Взял слишком высоко, у выхода стебля, и корень потянулся за ножом вместе с породной крошкой, обломился, оставив половину в трещине. Я посидел над обломком, подержал его на ладони. Срез вышел хороший, лиловый, влажный — значит, с растением всё в порядке, руки только отвыкли или, честнее сказать, эти руки никогда и не умели, а умели другие, в другой жизни, и та память сидела во мне, как сидит умение ездить верхом после двадцати лет без седла.

Я примерился ещё раз и пошёл глубже, забирая ножом под самое основание, где корень уходил в щель. Подцепил, качнул, вытянул. Вышел целиком, длинный, в полторы ладони, с землёй на боку.

Вот так.

Дальше пошло легче. Я нашёл ритм: подрезать, качнуть, вытащить, обстучать о колено, в куртку. На одном кусте по два-три корня, иногда четыре, если разросся. Между кустами перебираться на корточках, чтобы не вставать лишний раз, потому что каждое вставание отдавалось в спине. Куртка понемногу тяжелела, и я, надо сказать, получал от этого удовольствие, которого давно не помнил. Простая работа руками. Видимый результат. Никаких камней на столе, никаких вопросов при людях, никого, кто станет разбирать, что у тебя в крови завелось.

Кар-Рох лёг подальше от обрыва, у стены, и морду положил на лапы отвернувшись. Я поглядывал на него между кустами. Пелена ему была ни к чему и, похоже, порядком не нравилась: он раз или два переступил, устраиваясь так, чтобы тянуло мимо, и коротко фыркнул, сбрасывая с ноздрей эту горечь. Теневым тут раздолье, Сухарь бы сейчас ходил по кромке кругами и пил бы воздух, как пьют из ручья. А каменному от мути только сырость в сочленениях. Ну, он лежал и терпел. Устал, чего уж там. Ночь у нас вышла не самая лёгкая.

— Ты лежи, — сказал я ему. — Лежи, лежи. Я тут долго.

Он повёл ухом и не открыл глаз.

Я прикинул на ощупь, сколько набралось. Считать точно не выходило, корни лежали внавалку, но по весу и по тому, как осела куртка, было десятка полтора. Может, ближе к двум.

Дед посылал звено за семью десятками. Семьдесят — это три всадника, корзины, целый день работы и люди, которые в этом понимают. Я один, без корзины, в рубахе и с ножом, и руки у меня отваливаются уже сейчас. Значит, надо честно решить, сколько я отсюда увезу, и не врать себе.

Два десятка. Ну, два с небольшим, если пойдёт хорошо. Это малому недели на две-три. За полторы недели дед успеет послать нормальных людей, теперь-то успеет надеюсь.

Остальное потом.

Хотя нормальное звено уже посылали. Один вернулся без памяти, двое сели на карниз, и где они теперь, не знает никто.

Я отогнал эту мысль и подрезал следующий куст.

Солнце наконец добралось до вершин за спиной. Я заметил это по тени: моя собственная тень легла на камень длинная, тонкая, с горбом от мешка. Зубцы наверху загорелись рыжим, и рыжее это сползало по склонам вниз медленно и лениво. Внизу, над мутью, ничего не менялось. Свет в неё входил и пропадал.

Я поймал себя на том, что напеваю.

Без слов, себе под нос, какую-то ерунду, которую пел ещё в прошлой жизни, когда чистил вольеры по утрам. Мотив без начала и конца, из тех, что цепляются и держатся годами. Смешно, вообще-то. Сижу на краю мира, над лиловым океаном, режу ножом растение, которого в моей прошлой жизни не существовало, и мурлычу песенку из радиоприёмника, который сгнил в другом мире лет двадцать назад.

Надо же.

И, кстати, мне было хорошо. Вот это меня и удивило больше всего. Спина ныла, сердце иногда спотыкалось, дом за спиной стоял на ушах и наверняка готовил мне такой разбор, после которого Совет покажется отдыхом, — а мне было хорошо. Работа шла. Куртка тяжелела. Сухарь получит своё. Всё складывалось.

Три тяжёлых толчка ударили изнутри.

Я даже не понял сперва, что произошло. Как будто кто-то стоял за спиной и постучал мне костяшками в грудину, только изнутри, из-под самых рёбер, там, где лежал холодный ком. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три.

Нож выпал из пальцев.

Четвёртый пошёл — и оборвался. Я его почти услышал, вот что было хуже всего. Он начался, потянулся и просто кончился на середине, как кончается слово, когда человеку зажимают рот.

Серые жилы налились холодом разом, все сразу, от запястий до ключицы, и за ухом тоже, и холод этот пошёл внутрь тонкой струной, знакомой мне до тошноты. Точно так же он уходил к сердцу вчера вечером, когда чужой грозовой сунул нос мне в ладонь.