Фантастика 2026-81 - Максим Шаравин

Юй. — Занимаются поисками и арестами слуг «Ордена Чёрного пламени». Никифоров отдал Великим князьям большую папку с фамилиями и доказательствами. Там огромный объём работы. Ну и армия охраняет окружённый дворец. Узурпатор и часть ордена засели там. А пробить защиту дворца нам не под силу. Мы с Еленой пробовали — безрезультатно.

— Хм… Столько событий… А сколько времени я… — Я замолчал и поочерёдно посмотрел на девушек.

— Трое суток, — ответила Елена. — Мы думали, ты умрёшь… — По её щекам снова покатились слёзы.

Я встал, обнял девушку и поцеловал её в губы. Подошёл к Ли Юй и сделал то же самое.

— Теперь всё будет хорошо. Пусть не сразу, но я разберусь со всеми проблемами, — сказал я, вернулся на своё место и приступил к завтраку.

Мы завтракали в тишине. Говорить не хотелось — всё уже было сказано.

Мы вышли из портала прямо возле городского околотка, где был развёрнут наш штаб. Едва солдаты заметили меня, как тут же расступились — не просто отошли в сторону, а буквально отпрянули, будто от прокажённого. Я ощутил их страх кожей: липкий, холодный, почти осязаемый. Он висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота и оружейной смазки.

Они боялись меня. Боялись так, что даже взгляды старались не поднимать, лишь искоса, украдкой, бросали на меня полные ужаса взгляды. Некоторые, пятясь, спотыкались о ящики с боеприпасами для пулемётов, другие судорожно сжимали рукояти мечей — не для защиты, а чтобы хоть за что-то ухватиться.

«Ладно, — подумал я, сглатывая горький комок в горле. — Со временем их страх пройдёт. По крайней мере, я на это надеюсь».

В первую очередь я направился к кабинету Никифорова. Постучал. Из-за двери донеслось сдержанное:

— Войдите.

Я распахнул дверь — и Никифоров вздрогнул так резко, что чернильница на его столе едва не опрокинулась. Его пальцы, только что спокойно листавшие документы, судорожно сжались в кулаки. Глаза расширились, на мгновение в них вспыхнул тот же первобытный ужас, что и у солдат внизу.

Он тоже боялся меня.

— Николай Игнатьевич, — начал я, подбирая слова с мучительной осторожностью, — я понимаю, что напугал всех своим… — пауза, тяжёлый вдох, — своим поведением. Но теперь всё в прошлом. Вам не стоит меня бояться.

Он натянуто улыбнулся — улыбка вышла кривой, неестественной, словно маска, которую надели наспех. Но уже через секунду в его взгляде проступила настороженность — не такая слепая, как у солдат. Прогресс.

— Николай Игнатьевич, вы не против, если я сделаю нам кофе? — проворковала Елена, входя в кабинет с лёгкой грацией, от которой даже у меня сердце сжалось.

Лицо Никифорова мгновенно смягчилось.

— Конечно, уважаемая Елена! Вы варите чудесный кофе. Я буду вам очень признателен… А то уже вторые сутки здесь, — он провёл рукой по лицу, и я впервые заметил, насколько он измотан: под глазами — тёмные круги, седина на висках блестит от пота.

— Вам надо отдохнуть, Николай Игнатьевич, — мягко добавила Ли Юй, подходя ближе. — Ваша работа никуда не денется.

Я внутренне улыбнулся: Никифоров буквально растаял от их слов. Даже его настороженность ко мне растворилась, как дым на ветру.

— Как продвигаются аресты? — спросил я как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намёка на ту бурю, что бушевала внутри.

Никифоров глубоко вдохнул, выпрямился — и вот он уже снова судебный следователь, человек дела, привыкший держать ситуацию под контролем.

— Всё отлично, князь, — в его голосе зазвучала твёрдость. — Почти всех смогли взять сразу. Но некоторые успели сбежать из города. Великие князья наделили меня полномочиями, и я объявил всех сбежавших в розыск. На имущество по всей Российской империи наложен арест. Так что будем ловить.

Он говорил уверенно, даже с тенью гордости, но я видел: за этой бравадой — усталость, граничащая с отчаянием.

— Отлично, Николай Игнатьевич. Это хорошие новости, — Елена протянула мне кружку с кофе, аромат которого мгновенно заполнил комнату, и поставила вторую перед Никифоровым. — Когда вы планируете начать допросы? — поинтересовался я.

— Уже начал. Тех, у кого есть клятва стихий, оставляю на потом, — ответил он, машинально касаясь пальцами края кружки, словно проверяя, не горячий ли.

— Сообщите мне, когда потребуется наша с Ли Юй помощь, — я поставил пустую кружку на столик и поднялся.

Никифоров тоже встал — и поклонился. Не формально, не по уставу, а с тем особым почтением, которое рождается не из страха, а из уважения.

— Я сообщу, ваше сиятельство.

От судебного следователя мы отправились в общий зал, где собирались князья. Я внутренне сжался, готовясь к настороженным взглядам и опасливому полукругу — к тому, что все будут шарахаться, едва я переступлю порог.

Но реальность оказалась… иной.

Князья оказались не робкого десятка. Едва я вошёл, разговоры смолкли — не от страха, нет. От восхищения. В глазах собравшихся не было и тени того животного ужаса, что я видел у солдат. Напротив — в каждом взгляде читалось глубокое, почти благоговейное уважение. Они смотрели на меня не как на угрозу — как на силу, которую наконец-то узрели во всей мощи.

И первым ко мне шагнул Голицын.

— Князь, ну и страху вы на всех нагнали! — он по-дружески приобнял меня за плечи, и в его голосе не было ни капли насмешки — только искренний восторг. — Сам я не видел, но солдаты рассказывали… Когда армия мертвецов повернулась назад к городу, они в штаны наделали.

Он рассмеялся — громко, раскатисто, и этот смех подхватили остальные. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, и зал наполнился одобрительными возгласами.

— Говорят, у вас глаза были как у мертвецов, такие же жуткие, — продолжил Голицын, но в его тоне не было осуждения — лишь восхищение. — Будто сама Смерть смотрела вашими глазами.

— Да что там глаза! — вмешался Долгоруков, шагнув ближе. Его обычно сдержанное лицо пылало от возбуждения. — Вы, князь, когда со мной по амулету связи говорили… Голос был как из могилы. Меня аж пробрало всего до костей. Честное слово, я тогда подумал: «Я говорю со своей Смертью».

Князья вокруг закивали.

Я оглядел их — этих закалённых в битвах, привыкших к власти и крови людей — и понял: они не боялись. Они признавали.

— Вы показали нам, что значит истинная сила, — произнёс Трубецкой, поднимая кружку с кофе. — Не та, что в мече или указе, а та, что в самой сути.

— Мы знали, что вы могущественны, — подхватил Оболенский, — но не представляли, насколько.

В их словах не было лести — только трезвое осознание. Они видели то, чего не могли понять обычные люди: я перестал быть просто князем. Я