Три похищенных солнца. Расследования механического сыщика - Тимур Евгеньевич Суворкин

обычно: к нему примешались запахи мусорных куч, свалок и ям с нечистотами. Вдобавок солнце прокалило наш каменный город до основания, поэтому уже через минуту все лицо под респиратором было в поту.

С другой стороны, справедливости ради стоило отметить, что сегодня хотя бы не было обычных для лета пыльных бурь, а потому наша дорога до сыскного отделения была сравнительно комфортной.

Миновав обнесенные строительными лесами дома на Большой Подьячной улице, мы вышли на набережную Екатерининского канала, заполненную десятками рабочих. Лето в столице было временем строек, и с ночи до утра отовсюду звучал бесконечный стук и скрежет.

Я вздохнул: прекрасные комнаты, что я снимал на Васильевом острове, располагались на двадцать первом этаже и имели отличнейшие прусские окна, а потому там звук стройки мне почти не мешал, а вот в сыскном отделении работать порой становилось попросту невозможно. И это учитывая, что дел у нас с Ариадной было столько, хоть в гроб заколачивайся.

После того как нами было раскрыто убийство князя Трубецкого, приказом императрицы и с одобрения Промышленного совета жандармский корпус был полностью расформирован, а его функции распределили между другими имперскими ведомствами, включая и наше. Внезапно на плечи сыскного отделения рухнула борьба с заговорами и политическим террором. Но и обычные преступники тоже не прекратили своих злодеяний: банды Фабричной стороны наводили ужас на богатых горожан; Детолов так и не был пойман; на Черном проспекте объявился Потрошитель, нападающий на припозднившихся мужчин; Механический пророк и его последователи жгли цеха и заводы; а некий самозванец, представлявшийся публике как батюшка Галактион, провернул в столице самую крупную аферу за последнее десятилетие. К этому всему прибавлялись рядовые убийства и ограбления и, конечно же, готовящийся мятеж Промышленного совета. Будто и того мало, начали ходить слухи о всеимперской стачке, которую якобы собирались в следующем году устроить революционеры.

В общем, работы было донельзя много, а ведь в моей жизни не так давно случились ощутимые перемены, изрядно теперь отвлекавшие меня от расследований…

Пройдя Львиный мост, на чугунных постаментах которого лежали изнывающие от жары паровые автоматоны, мы с шефом пересекли улицу и вошли в холодный полумрак сыскного отделения.

Я поднялся в кабинет. Моя напарница была там. Легкими движениями напильника сыскная машина меланхолично оттачивала лезвия на своих пальцах. Ее биофарфоровое лицо выглядело обманчиво отстраненным, однако, судя по быстрому стрекоту механизмов в ее голове, сейчас Ариадна была всецело погружена в обдумывание наших расследований.

Кивнув мне, напарница указала на стоящие у стен коробки с бумагами, что были доставлены из расформированного жандармского корпуса.

– Обработка переданных нам документов закончена на тридцать два процента, – сообщила Ариадна.

В дверь нерешительно постучались, и в кабинет проникла Мицелия Фаршмачкина, служащая в отделении младшим бумаговодителем. Краснея, бледнея и спотыкаясь, девушка втащила новые коробки, украшенные гербом жандармского корпуса.

– Там еще полный локомобиль с ними подъхал, – пискнула Фаршмачкина и мгновенно исчезла, увидев, как полыхнули глаза Ариадны.

Напарница повернулась ко мне:

– Виктор, напомните мне, пожалуйста, остановить вас, когда вы снова попытаетесь распутывать какой-нибудь заговор. Работать теперь просто невозможно.

– Я могу помочь, – предложил я, шагнув к одной из коробок.

– Благодарю, Виктор, это очень любезно с вашей стороны, однако, если бы я хотела, чтобы моя работа продлилась дольше, я непременно позвала бы вас присоединиться. – Напарница почти по-человечески фыркнула.

Я не понял было, с чем связано ее внезапное раздражение, но Ариадна не замедлила все прояснить:

– Заходила ваша Грезецкая. Спрашивала, как вы. Приглашала завтра отужинать у нее в усадьбе.

При упоминании Ники Грезецкой я непроизвольно заулыбался, чувствуя тепло в груди. Впрочем, я не мог сказать, было ли оно вызвано услышанной новостью или вперившимся в меня прожигающим взглядом Ариадны.

– Что-нибудь еще случилось? – решил я быстренько переменить тему.

Ариадна указала на лежащую перед ней газету:

– Ознакомьтесь. Сегодняшний номер «Трезвона». Считаю, что нам требуется перепроверить агентов, работающих на гелиографическом посту.

Я взглянул на желтую газетенку и раздраженно выдохнул: только вчера в сыскное отделение прислали шифрованную гелиограмму из Юргута, сообщая о жутком убийстве, произошедшем на берегах Оби, а сегодня все ее содержание уже было на первой полосе. Похоже, кто-то из наших агентов и правда решил подработать на стороне.

Я вчитался в текст. Не стесняясь самых багровых тонов, смакуя каждую деталь, столичные щелкоперы во всех подробностях расписывали произошедшее злодеяние. Впрочем, винить их я не мог – убийство действительно было из ряда вон. За городом, на одном из холмов, нашли тело местного нефтепромышленника Дымида Прокоповича Зыбова. Мужчина, заколотый ударом в сердце, лежал в центре многолучевой звезды, вокруг которой кровью были выписаны знаки богов, живущих за рекой Обь.

Дочитав статью, я раздраженно смял газету.

– Да что ж такое, месяц прошел, как императрица цензуру ослабила, и что началось! – Я швырнул скомканный номер «Трезвона» в мусорную корзину и направился на верхний этаж сыскного отделения, где находился гелиографический пост.

Штабс-капитан Всполохов, начальствующий над этими местами, выслушал меня, кивнул и пообещал разобраться, однако было видно, насколько ему не до этого, – сыскному отделению перешла от жандармов система голосового городского оповещения, и теперь на посту связи кипела работа. Десятки инженеров тянули кабели, устанавливали микрофоны и панели управления. Царящую суету усугубляли снующие туда-сюда технодиаконы, громко намаливающие оборудование и протирающие контакты святой водой.

Оставив коллегу самостоятельно разбираться с утечкой информации, я вернулся к себе и продолжил работу.

В следующий раз речь о ритуальных убийствах зашла два дня спустя.

Двадцать первого июля я отмечал день рождения. Мне исполнялся тридцать один год. Праздновали у меня на квартире. Добрая половина сыскного отделения была приглашена. Служанка уже дважды переменила блюда, воздух заполнили клубы табачного дыма, слышался смех, пенилось новомальтийское шампанское. Гости шутили, играли в карты, болтали между собой. На столике в углу лежала гора подарков.

Ариадна вручила мне изящнейший серебряный нагрудный фонарик, с изумительного качества рефлектором. Подарок был дорогим, однако ныне Ариадна могла позволить себе такие траты. Неделю назад поручик Бедов, неизвестно с какой целью, попытался научить сыскную машину играть в вист, в результате чего теперь Ариадна, а не Бедов располагала месячным жалованием поручика.

Собственно, наверное, именно поэтому Бедов подарил мне тяжелый разводной ключ, кинув при этом очень красноречивый взгляд на мою напарницу.

Еще на столике лежала кокетливого вида коробочка с набором бронзовых кастетов на все случаи жизни – подарок от Парослава Симеоновича – и множество других прекрасных вещиц, что вручили мне коллеги. Шкатулки для документов, платки, посуда, книги. Столик был буквально завален, на нем не было подарка лишь от одного человека.

Ожил звонок. Несмотря на