1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

— Пожалуй, я лучше останусь здесь. Жду ответа от страховщиков. Да и вот это вот всё, — я кивнул в сторону улицы.

Он понял.

— Верно. Держись подальше от толпы. Я ненадолго.

Якоб ван Дейк направился к двери, поправив плащ на плечах.

— И, Бертран, — он обернулся уже в дверях. — Если увидишь того философа ещё раз, спроси его. Если мир это машина, то для чего в ней чума? Мне интересно.

Дверь закрылась. Тишина снова вернулась, но теперь она была другой, заряженной как воздух перед грозой.

Я остался один. Солнечный луч теперь освещал стол Якоба, заваленный бумагами. Мои мысли, наконец, смогли переключиться с философов и списков умерших на то, что действительно грело душу в последние недели. На мой склад. Не «наш». Мой личный. На краю города, в портовом квартале, в старом, но крепком амбаре лежало пятьдесят тонн ржи. Пока корабли из Гамбурга стояли на карантине в порту, спрос на зерно в Амстердаме взлетел до небес. Цена за месяц выросла втрое и продолжала расти.

Это были мои сваи, которые я вбил в зыбкую почву страха и дефицита. Пока город замирал, боялся, хоронил своих бедняков, моё личное состояние тихо, неприлично быстро увеличивалось. Каждый новый день карантина, каждая новая строка в списке у стены Стадхёйса — всё это работало на меня.

Я вернулся к своему столу, взял перо, но писать не стал. Просто смотрел на свет, играющий на медном набалдашнике чернильницы. Странно, год назад я вспомнил всё про тюльпановую лихорадку, но не знал ничего об эпидемии чумы. В мире, где до десяти лет доживала лишь половина рождённых, чума была не трагедией, а просто неприятным событием. Но она же была и моей возможностью. Возможностью зарабатывать деньги, не прикладывая к этому почти никаких усилий. Возможностью сосредоточиться на том, что меня сейчас интересовало по настоящему. Возможностью выбраться из этой вечной сырости, из положения управляющего, из тени. Построить что-то своё.

Я открыл приложение к основным «Навигационным таблицам» Потапиуса. Скучные колонки цифр, широты и долготы портов и ориентиров, расстояния между ними, примечания. Формулы для безопасного плавания в знакомом, предсказуемом мире. Никакой формулы для чумы, для паники, для ажиотажного спроса. Никаких координат для моей личной авантюры.

Часы на башне Вестеркерк пробили два удара, тяжёлых и медленных, будто отлитых из свинца. Их гул ещё висел в сыром воздухе, когда с улицы донёсся знакомый, но сейчас какой-то сбивчивый шаг. Дверь в контору с силой хлопнула о стену. Запыхавшийся Якоб ван Дейк замер на пороге, его лицо было землистым. Плащ висел на одном плече, шляпа зажата в руке, как смятый лист бумаги.

Он молча прошёл внутрь, не глядя на меня, бросил шляпу на стол, она скользнула и упала на пол. Он не стал поднимать. Сорвал с себя плащ, запутался в подкладке, невнятно выругался сквозь зубы и швырнул его на ближайший стул.

— Якоб? — тихо спросил я.

Он обернулся. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были слишком широко открыты, зрачки расширены. Он дышал ртом, как человек, пробежавший длинную дистанцию.

— Вы что, напились? — уточнил я, потому что искал хоть какое-то объяснение.

Он отрицательно покачал головой. Потом провёл рукой по волосам, оставив их всклокоченными, и эта мелкая деталь, неприбранные волосы у всегда аккуратного Якоба, испугала меня больше, чем хлопок двери.

— Ван Дорст, — выдохнул он наконец.

Я молчал, давая ему собраться с мыслями.

— Питер ван Дорст. Тот, с кем мы неделю назад говорили у меня в кабинете о партии сукна.

Я помнил его. Толстый рыжеватый мужчина с громким смехом. Он смеялся и говорил, что чума боится тех, у кого полные погреба и кошелёк.

— Его увезли сегодня утром, — голос Якоба сорвался. — В Пестхёйс.

Он произнёс это слово чётко, по слогам. «Чумной дом». Это был не абстрактный «список у Стадхёйса», не «имена с окраин». Конкретный человек со знакомым лицом. Тот самый, который был здесь, смеялся в этой комнате семь дней назад. Теперь он в бараке за городом, куда свозят тех, кого коснулась старуха с косой.

Якоб уставился в пустоту перед собой, но видел, должно быть, что-то совсем другое.

— На бирже только об этом и говорят. Шепчутся, как будто он не заболел, а совершил что-то постыдное, — он закашлялся, сухим, надсадным кашлем, и потёр грудь. — Чёрт, я ему в пятницу руку жал. Он чихал тогда, помнишь? Говорил что из-за сена.

Он наконец опустился в своё кресло. Оно жалобно скрипнуло под его весом. Он сидел, сгорбившись, уставившись на свои руки, лежавшие на коленях. Сильные руки с крестьянскими крупными кистями. Сейчас они слегка дрожали.

В конторе стало тихо, словно после зачитанного приговора. Солнечный луч, игравший на медном набалдашнике, вдруг показался неуместно ярким и живым.

— Случайность, — произнёс Якоб вдруг, подняв голову. В его глазах загорелся странный, лихорадочный огонёк. — Всё вокруг одна сплошная случайность. Мы думаем, что всё рассчитали, а потом один человек чихает. И всё. Конец. Больше никакого смысла. Просто случайность.

Он замолчал. И в этой тишине его взвинченное, почти истерическое спокойствие было страшнее любой паники. Якоб сидел, не шевелясь, но от него исходило напряжение, словно жар от раскалённых углей. Он смотрел внутрь себя, просчитывая какую-то свою страшную арифметику.

— Это было в прошлую пятницу, — сказал он наконец ровным голосом. — Перед самым моим отъездом к семье. Он сидел здесь, в этом кабинете, вместе с нами. Мы пили вино. Он постоянно чихал и говорил, что это от сена, которое сушат в полях возле города.

Он медленно поднял голову.

— Потом я поехал домой, на ферму, к Элизе и её отцу. Дышал на них тем воздухом, что был в этой комнате. Мог принести заразу в свой дом на плаще, в волосах. Это же так передаётся? Через миазмы, через дыхание?

Здесь нужно было что-то сказать. Быстро, чётко и с уверенностью, которой у меня на самом деле не было. Но кое-что я всё-таки помнил — обрывки лекций, статьи в интернете.

— Якоб, послушайте, — я пододвинул стул и сел напротив, стараясь поймать его блуждающий взгляд. — Это не так работает. Есть две формы чумы — бубонная и лёгочная. С лёгочной всё «просто», если это слово уместно. Заразиться можно только от больного человека. Кашляющего, не чихающего. Выворачивающего лёгкие в кашле, сгорающего от лихорадки. С бубонной формой сложнее.

Он медленно перевёл на меня глаза, в