Аудит империи - Денис Старый

— Ты княза не заговариваться, чай с амператрицей говоришь, — горделиво, но как мне показалось, игриво, сказала…

«Катька, сука,» — снова мысль пронеслась в голове.

— Обождать, Светлейшай, нужда. Знать же ты, как Петр можеть. Еще не дай Бог встанет, — сказала «любящая» жена.

Даже обида прорвалась из слепка чужого сознания.

Приоткрыл глаза. Но так, чуть щерясь, тайком. Впрочем, на меня никто и не смотрел. Умирающий, бывший при жизни небожителем, Петр Великий, был неинтересен так, как его наследство.

У изножья кровати, нервно комкая в руках кружевной платок, стояла женщина. Полная, с растрепанными волосами и оплывшим лицом. Сейчас ее черты исказила гримаса скорби, но сквозь эту дешевую театральную маску отчетливо проступало жадное, хищное и нетерпеливое ожидание. Или нет? Странное сочетание и вроде бы эмоции скорби, и радости одночастно. Что из этого игра, что жизнь — не понять.

Екатерина. В девичестве — Марта Скавронская. Та самая любящая женушка, что только что шипела про выпитую мной кровь, с нетерпением поглядывая на песочные часы.

Чуть поодаль, в тени массивного шкафа, маячила плотная мужская фигура в расшитом серебром кафтане с яркими, как бы не в бриллиантах, пуговицами. Мужчина грыз ноготь на большом пальце, его глаза лихорадочно бегали по комнате.

Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь. Ворище таких эпических масштабов, что те губернаторы и министры, чьи схемы я вскрывал в двадцать первом веке, по сравнению с ним — жалкие, сопливые карманники, тырящие мелочь по трамваям.

Я это знаю, но он и отдушина, балагур и хранитель многих тайн. Но ведь вор…

Они ждали. Они тупо и обыденно ждали моей смерти. Ждали, когда этот гигантский, сломанный болезнью и изношенный механизм окончательно испустит дух, чтобы тут же вцепиться друг другу в глотки в драке за оставленный без наследника трон.

«Хрен вам по всей морде, — с холодной, кристально чистой яростью подумал я. Боль отступила на второй план, вытесненная профессиональной злостью. — Я — аудитор. И я органически, до дрожи в руках ненавижу, когда у меня за спиной нагло пилят казенное имущество. А Российская империя — это, мать вашу, очень большое казенное имущество!»

Очередной дикий спазм скрутил низ живота, заставив меня скрипнуть зубами. Мочевой пузырь. Вот где таилась смерть. Вот моя главная, первоочередная проблема. Уремия. Закупорка. Если я не избавлю организм от жидкости в кратчайшие сроки, меня ждет разрыв, перитонит, и тогда никакая сила воли попаданца не спасет меня от повторной, теперь уже окончательной смерти в луже собственной мочи.

В комнату чинно, как хозяин вошел еще один персонаж в выцветшем парике. Он был с какими-то пробирками, флаконами.

— Ну же, Блюментрост, скотина, когда дух государь издаст? — взъярился Меньшиков на входящего.

— Да все же… Молчит и не дышит, — сказал медик, академик, лейб-хирург меня, Петра Великого. — Приставилси.

И тут, только-только забрезжившаяся надежда погасла. Я мыслил, но перестал дышать, чувствовать свои конечности.

— Ну слава тебе Господи, приставилси, — сказал Меньшиков и запричитал: — да на кого ж ты нас… кормилец, свет наш в темноте… отец родной… Катька, двери приоткрой, да окно, а то никто не услышит меня. С чего ради стараюсь?

— Найти служку, Алексашка, кабы твой наказ исполнить, — отвечала моя жена, которая брала мою безвольную руку, поднимала и роняла. Забаву, сучка кухарская, нашла себе.

— Все будет, Катька… И слуги и Монсов молодых и горячих в постель тебе под дюжине в день засылать стану. Токмо полки ждут, матушка. И вот это вот сожги. Не гоже заветы Петра оставлять. Еще кто прочитает, — сказал Меньшиков, после я услышал его шаги.

— Подождать, Данильевич нужно жечь. А что, коли не выйдет, то вот… завещание. Пускать уж Анна царствовать станет, все лучше, чем гнойный ублюдок Алексея, Петр Алексеевич, — сказала Екатерина.

— Ну положи вон… в сундук малый. Нет… с собой возьму. Нет… в сундук… Пошли Катька, Ушаков уже привести гвардию должен. Смотри, пока иные не стали действовать. А то кухарку не захотят бояре недорезанные, — сказал Меньшиков.

И не стеснялся же доктора Блюментроста. Говорил такие вещи!

Перед тем, как я услышал удаляющиеся шаги, был еще и шлепок. Глухой такой, по одежде.

— Даниловьич, ты чего, хрен старый, быльее спомнить желать? — отреагировала Катька на шлепок.

— А что, матушка, чай не хуже твоего Монса покойника юбки задирать умею, — сказал Меншиков и с ржанием…

Сука… с откровенным смехом, когда я вроде бы как и умер, не шевелюсь, они резвились рядом с умершим императором, от которого завесили, кто им дал все.

Выждав время, ушел и Блюментрост. Нет, не сразу, а залез в ларец, в другой, выгреб кольца, перстни, еще что-то и побежал прочь.

Меня, ИМПЕРАТОРА, оставили одного. И только сейчас я окончательно впустил в голову это осознание. И вот что… Жутко хотелось жить. В этой реальности, в этом времени? Пусть. Зачем-то меня, аудитора, сюда забросило. Впрочем, не сложно же догадаться, зачем.

Но пока задача — выжить. И что-то мне подсказывает, что моему исцелению, коли уж такое случится, далеко не все возрадуются. И тогда своя голова окажется ценнее, чем царская.

Глава 2

Глава 2

Петербург. Зимний дворец.

5 часов 20 минут 1725 года.

Открыл глаза. Я лежал на спине. Надо мной нависал тяжелый, расшитый золотыми двуглавыми орлами бархатный балдахин зеленого цвета. Ткань была старой, пыльной и почему-то казалась невероятно тяжелой, давящей.

Боль отходила и я попробовал еще раз проанализировать свое состояние. Вспомнилось, что в клиниках для душевно больных можно, по слухам, так как я такие заведения обхожу стороной, и Наполеона встреть. Ну и Петра Великого. Мало ли… Психически больные люди вряд ли признают когда, что они таковые и есть.

«Так что… Где я? — мысль билась в воспаленном мозгу, как пойманная птица. — Реанимация? Склиф? Психушка? Почему такой балдахин? Какие, к черту, орлы⁈ Меншиков, Катька. Это не шиза, это все правда?»

Понятно какие орлы, двуглавые. Может не канонические гербы России, но рядом с этим. Но зачем такой пафос у больничной койки?

Самое поразительное заключалось в том, что я уже знал ответ. Я… Он… Мы… Петр Великий, умирающий на своем смертном одре.

Я попытался пошевелить рукой. Тело ответило, но это «не мое» тело.

Суставы хрустнули так громко, что звук показался мне пушечным выстрелом. И вновь Боль, опять в паху и резкая. О ней и о себе, обо всем разом и в одном крике, я жаждал сообщить. Страх проступил, что вот так и буду закопан, или лежать без ухода. В сознании,