Аудит империи - Денис Старый

Изнутри, из самой черной глубины чужого, угасающего естества, рвался крик. И удивительным образом тем яростным ветром, который гнал этот вопль наружу, была чистая, первобытная воля. Неистовая жажда жить. Я хотел жить.

Тот исполин, чье тело я только что занял, в какой-то момент уже сдался. Он был окончательно сломлен и всем своим истерзанным существом желал скорейшей смерти. Я чувствовал отголоски его невыносимых, рвущих плоть мук — тех самых адских болей, с которыми он так долго и упрямо боролся, не прогибаясь, не закрывая глаз, а мужественно и прямо глядя в лицо той жестокой судьбе, что ему выпала. Но человеческие силы не безграничны. Даже у самого великого человека есть свой предел прочности. И даже у Петра Великого этот предел наступил.

Но теперь здесь был я. И порывом свежего, яростного ветра я гнал по его остывающим венам свою собственную волю. Я хочу жить! Я буду жить! Это абсолютно нормально, это самая базовая, фундаментальная установка любого живого существа, и я не собирался от нее отказываться ради исторической достоверности.

Глухо, где-то за толстыми стенами или за тяжелыми, задернутыми окнами — я еще толком не успел осмотреться в полутемной комнате — прозвучали выстрелы. Там, за пределами этой душной юдоли скорби, насквозь пропахшей приторным ладаном, застарелым потом, лекарствами и едкой мочой, уже вовсю разворачивались бурные исторические события. Гвардия волновалась. Империя готовилась осиротеть.

Мне бы хоть минуту тишины. Немного спасительной передышки, чтобы собраться с мыслями и хладнокровно прикинуть, что именно сейчас происходит в коридорах Зимнего дворца. Но нет! Все свои силы, всю ту клокочущую энергию, которая вдруг во мне проснулась, я жадно вытягивал наружу.

Я буквально проталкивал этот спасительный крик через всё свое новое, невероятно огромное, громоздкое тело. Тело, которое колоссально отличалось от того, чем я привык управлять в своей прошлой жизни. Два с лишним метра костей, мышц и угасающих нервов.

Голова работала на удивление ясно. Она успевала думать, но не вязко анализировать обстановку, а скорее молниеносно ее принимать. Нет времени для философских размышлений. Принять всё как есть. Как жесткую данность. Выкрикнуть. Заявить о себе этой эпохе. Иначе ничего не выйдет. Иначе этот измученный болезнью мозг прямо сейчас окончательно умрет от гипоксии и болевого шока, а мое сознание бесславно канет в Лету. А что там ждет дальше — Рай, Ад, холодная пустота или очередное переселение — мне думать категорически не хотелось. Мне хотелось дышать.

— А-а-арх! Я… живой!!!

Наконец я с хрипом, с бульканьем в горле вытолкнул этот рык. Он прозвучал как рев раненого, но не сдавшегося медведя.

И в ту же секунду меня словно ударило током. Мощнейший электрический заряд — или же концентрированный заряд той самой воли, который только что был занят проталкиванием крика, — словно бы перезапустил весь этот огромный, изношенный организм. Сердце дернулось и забилось с пугающей силой.

А вместе с жизнью вернулась и боль.

Та самая скручивающая, ослепляющая боль внизу живота, которая еще недавно заставила великого императора кричать сутками напролет, пока он не сорвал голос. Боль, испугавшая и сломившая того человека, который владел этим телом до моего прихода.

Сознание прежнего Петра Алексеевича, к моему легкому сожалению — я даже на мгновение почувствовал какую-то странную ответственность перед ним, — было во многом разрушено. От его личности почти ничего не осталось. Лишь только я, мое современное «я», да небольшие, разрозненные сгустки чужой памяти. Они висели в сознании, словно забытые файлы, хаотично разбросанные на рабочем столе компьютера: чтобы узнать, что внутри, к ним нужно еще дотянуться мысленной «стрелочкой» и кликнуть. Только жалкие, обрывочные осколки великой жизни.

В комнату зашли. Я тут же попытался прикинутся мертвым. Ведь если это тот же Алексашка Меншиков, того и гляди, что добьет, придушит подушкой. Но нет, это была женщина, прислуга.

— Свят, свят, свят! — истошно заголосила женщина.

С трудом сфокусировав зрение, я увидел служанку-портомою. Она уже больше минуты с брезгливой обреченностью пыталась вытянуть из-под меня мокрые, насквозь провонявшие мочой и уже не только ею, но и гниющим телом грязные простыни. Услышав мой голос, баба рухнула на колени, выронив тряпье, и в ужасе уставилась на ожившего мертвеца.

К этому моменту я уже был немного приподнят на подушках. Упершись двумя огромными, костлявыми руками, которые предательски тряслись и подкашивались от слабости, я, стиснув зубы, всё-таки смог подтянуть свое тяжелое тело. Сил едва хватило, чтобы сесть хотя бы полусидя и полностью оглядеть царскую опочивальню.

Еще один персонаж появился. Отнес, видимо, скотина, награбленное из моих ларцов, вернулся на свой пост.

— Вас ист дас⁈ Так быть не есть! Так не мочь быть! — в панике пробормотал, отшатнувшись от кровати, доктор Блюментрост, напрочь забывая русскую речь. А ведь родился же в России.

Знания стали расплываться, соединяться с тем, с каким багажом пришел в это тело.

Этот тучный немец, лейб-медик покойного — а теперь уже не очень — императора, носил огромный напудренный парик, чьи искусственные локоны спускались чуть ли не до его изрядного живота. Сейчас этот живот ходил ходуном от ужаса.

Блюментрост суетливо и истово крестился. Причем в состоянии абсолютного шока он явно путался, в какую сторону нужно совершать крестное знамение и как вообще держать пальцы. Сложив руку каким-то нелепым троеперстием, он осенял себя крестом то слева направо, то справа налево.

Так, на всякий случай. И по-католически, и по-протестантски, и по-православному. Мало ли, к какому обряду сейчас больше прислушивается Господь Бог, когда мертвецы вдруг начинают рычать и требовать жизни. И это, на секундочку, человек сугубо ученый, первый президент будущей Академии наук и светило европейской медицинской мысли!

— Где все? — хрипло спросил я, тяжело обводя комнату помутневшим, но осмысленным взглядом.

В опочивальне было слишком пусто для такого момента. Казалось, что вот буквально недавно, еще какую-то минуту назад, у этого смертного одра толпились люди. Здесь точно должна была быть Катька-шаболда — моя «любимая» женушка, бывшая портомоя и просто подстилка кабацкая, Марта Скавронская. Тут же, утирая крокодиловы слезы, должен был тереться и ее верный подельник, Алексашка Меншиков, Данилыч.

А сколько еще тех самых «Птенцов Петрова»? Вот так умирают великие люди, забытыми, под звуки выстрелов и криков гвардейской толпы за окном, уже делящими наследие. Пока царь-батюшка изволил корчиться в предсмертных муках, все пошли делить власть, подкупать гвардию и кроить империю по своим лекалам.

Ну что ж. Сюрприз будет.

А я ведь в школе не штаны протирал. Историю проходил от и до, учился как-никак на золотую медаль. Да и