Аудит империи - Денис Старый

потом, живя в Питере, если у тебя в целом есть хоть какая-то минимальная тяга к познанию окружающего мира, не знать в деталях историю того же самого Петра Великого — это как жить в Сочи и не знать ни единого слова по-армянски. Нонсенс. Я знал, кто должен стоять у его смертного одра и что произойдет в империи в ближайшие часы.

— Батюшка наш… Ваше амператорское величество… А как же такое возможное-то? Никак Господь вас с того света вернул? — запричитала приходящая в себя служанка.

На удивление, из ступора первой вышла именно эта простая женщина-портомоя, которая еще минуту назад с обреченным видом меняла подо мной загаженные простыни. Она стояла на коленях, крестилась дрожащей рукой и смотрела на меня со священным, суеверным ужасом.

А вот просвещенный доктор Блюментрост тем временем окончательно потерял лицо. Он попятился к стене, судорожно бормоча что-то то на латыни, то на немецком языке, при этом обильно и весьма уместно сдабривая эту европейскую медицинскую тарабарщину отборными русскими матами.

— Тихо… Блюментрост… Под кровать залез быстро и чтобы там сидел тихо!

— Я… я, херр Петр,

— Хер Петр — это я! Еще какой хер и какой Петр! — сказал я, радуясь, что пусть и с судорогой челюсти, но мог говорить.

— Ваше величество, мля, хрен, — бормотал доктор, становясь на колени и в таком положении направляясь под кровать, как и было велено.

— А ты, баба, не кричи и не голоси на весь дворец, — хрипло, с трудом ворочая пересохшим языком, скомандовал я бабе. — Подойди к дверям. К караульным… коли такие там сейчас имеются. Скажи зайти сюда и помочь тебе. Скажи, что не справляешься ты с тяжелым телом моим, обмывать надобно. Поняла?

Я тяжело дышал, но мысль работала четко. Огласке предавать то, что я — ну, или Петр Великий, к чьему статусу мне еще предстояло привыкнуть, — выжил, я посчитал категорически ненужным. Понятно же, что дворцовая стая, оказавшись без грозного вожака, прямо сейчас будет скалить зубы и рвать власть на куски. Пока не нужно.

Весьма знакомая картина. Сколько такого видел, когда проводил аудит компаний после смерти владельца. Сколько участвовал в тяжбах по наследству. Молодые, да и старые, матерые волки, оставшись без жесткого пригляда, слишком быстро теряют голову от безнаказанности. Они жаждут уже самостоятельно задрать и поделить дичь. Пусть пока считают, что царь мертв. Это быстро покажет кто есть кто.

А мне бы в это время хоть немного освоиться в новом теле и подумать, что вообще произошло. Хотя ковыряться в метафизике и гадать, как вообще возможно переселение душ сквозь века, я посчитал излишним. Пустая трата драгоценных минут. Это то, о чем можно будет пофилософствовать за бокалом вина значительно позже. Если, конечно, это «позже» у меня вообще случится. Сейчас нужно было просто выжить.

Ступая спиной вперед, с безумно выпученными глазами, не переставая в священном трепете смотреть на меня, женщина в перевязанном пуховом платке, тяжелой серой юбке и съехавшем набекрень чепчике попятилась к массивным дверям.

Она приоткрыла створку, и в комнату с ужасно спертым, затхлым воздухом — дышать в которой здоровому человеку было бы определенно невозможно, если только не иметь к тому многодневной привычки сиделки, — хлынул спасительный, прохладный сквозняк.

Если кто-то из вас когда-то ездил в старых советских поездах на юг, в ту эпоху, когда там еще не стали массово появляться кондиционеры, тот меня поймет. Представьте себе раскаленный на тридцатиградусной жаре железный вагон. Поезд стоит на полустанке с наглухо закрытыми окнами, внутри адское пекло. И вот состав, наконец, трогается. Пассажиры судорожно дергают вниз рамы, открывают окна, и спасительный встречный воздух мощным потоком проникает вовнутрь, обдувая изрядно вспотевшие тела божественной прохладой.

Вот точно такое же благословенное облегчение сейчас ощутил и я. Мне тут же стало значительно, невообразимо легче.

А главное — в целом притуплялась та самая сводящая с ума боль. В паху уже не так страшно пылал всепоглощающий огонь, раздиравший внутренности прежнего хозяина тела, спазм словно начал отпускать, и я…

— Вот же конфуз… — пробормотал я, прикрыв глаза, когда вдруг ощутил, как теплая, скопившаяся жидкость самопроизвольно стала выходить из меня.

Тем самым местом, которое всё еще тянуще болело, но, хвала небесам, наконец-то расслабилось и стало пропускать мочу. Уремия отступала. То ли мощный выброс адреналина, то ли само внедрение нового, здорового сознания перезагрузило спазмированные сфинктеры больного организма.

Наступило колоссальное, животное облегчение. И теперь, если боль внизу живота и присутствовала, она была столь незначительной по сравнению с предыдущими адскими муками, что ее вполне можно было терпеть, стиснув зубы. Можно было даже попробовать встать на ноги, но я пока не решался делать резких движений. По всему было видно, что физическое состояние моего нового «сосуда» медленно, но верно приходит в норму.

Я, наконец, позволил себе внимательнее осмотреться. Помещение царской опочивальни оказалось на удивление небольшим, даже тесным. Огромная деревянная кровать с тяжелым, пыльным нависающим балдахином занимала практически треть от всей площади комнаты. Повсюду, на каждом свободном клочке пространства, чадили толстые восковые свечи. Их трепещущий желтый свет, как и яркие отблески от массивных позолоченных канделябров, немилосердно резал отвыкшие от света глаза.

Небольшое оконце, застекленное четырьмя толстыми мутными стеклами, густо покрылось крупными каплями испарины из-за тяжелого, душного жара, стоявшего в этой комнате, где еще недавно умирал великий император.

Я не слышал, что именно прошептала прислуживающая мне женщина двум гвардейцам, стоявшим в карауле за дверью.

Створки дверей скрипнули. В спальню, тяжело печатая шаг, но стараясь не звенеть амуницией, вошли двое гвардейцев. Зеленые мундиры Преображенского полка, красные обшлага, лица суровые, но бледные. Они шли за трупом государя.

Их массивные кремневые фузеи с примкнутыми штыками хищно водили по сторонам. Переминаясь с ноги на ногу на полусогнутых коленях, бойцы мгновенно взяли под прицел всю эту скудную, от силы пятнадцать-шестнадцать квадратных метров, комнату. Императорская спальня в Зимнем дворце действительно была поразительно тесной.

— Ваше Величество… Отец родной… Как же так-то? — прохрипел один из них, ошарашенно опуская ствол.

Я приоткрыл глаза. Удивительно, но чужая память, словно внезапно загрузившийся файл в голове, тут же выдала мне их имена. Молодой, фактурный здоровяк Степан Апраксин, которому еще только предстояло в будущем стать фельдмаршалом и познать все взлеты и падения елизаветинской эпохи, и щуплый, но въедливый сержант Василий Суворов — будущий генерал-аншеф тайной канцелярии и отец того самого генералиссимуса. Сейчас же они были просто пешками. Моими пешками.

Или нет? Апраксин не является ли пасынком Ушакова? Того, кто уже собирает гвардию, по словам Меншикова. Но