Время наступать - Петр Алмазный

на флангах — Фекленко севернее Могилева, Кондрусев южнее. Их задача заключается в том, чтобы не пропустить немецкие танки, если те попытаются форсировать Днепр с ходу. Третье. 4-й воздушно-десантный корпус Жадова выводим в резерв, приводим в порядок. Четвертое. Партизаны Бирюкова остаются в тылу врага, действуют на коммуникациях, не дают немцам восстановить снабжение. 3-я, 4-я, 10-я армии занимают позиции соответственно севернее, западнее и восточнее Минска, осуществляя плановый отход на новые рубежи.

Начальник штаба записывал, но вдруг произнес:

— Георгий Константинович, а если немцы не пойдут на Минск? Если они сразу ударят по нашим позициям на Днепре?

— Ударят, — кивнул я. — Обязательно ударят, но не сразу. Им нужно время, чтобы подтянуть пехоту, артиллерию, навести переправы. А пока они будут готовиться, мы окопаемся так, что зубы обломают. — Я провел карандашом линию обороны по восточному берегу. — Здесь будут траншеи полного профиля. Здесь — противотанковые рвы и надолбы. Здесь — минные поля. Здесь — запасные позиции для артиллерии. Каждый метр земли должен простреливаться с трех направлений. Немцы должны нахлебаться кровью, если сунутся.

Мехлис с сомнением покачал головой:

— Людей не хватит на такой фронт.

— Людей не хватит, — согласился я. — Зато хватит маневра. Фекленко и Кондрусев будут подвижным резервом. Где немцы ударят, туда и бросим танки. А пока они будут перебрасывать силы, мы ударим в другом месте. Это война на истощение, Лев Захарович. Другой у нас сейчас нет. — Я отложил карандаш и посмотрел на них: — Вопросы, товарищи?

— Вопросов нет, — ответил Маландин.

— Тогда готовьте приказы. Филатову — начать отход сегодня ночью. Фекленко и Кондрусеву — занять оборону и ждать. Бирюкову — активизировать диверсии на железных дорогах. Кузнецову, Голубеву, Коробкову держать фронт.

Они вышли. Я остался один у карты. Минск — большой советский город, который мы так и не сумели отстоять. Он останется на том берегу, в руках врага. Да только ненадолго. Мы вышибем фашистов не только из белорусской столицы, но и из Прибалтики.

— Сироткин! — крикнул я. — Передай начсвязи, пусть соединит меня со Ставкой.

Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.

Генерал-полковник Хайнц Гудериан еле шел. Каждый шаг давался с трудом, сапоги увязали в болотистой почве, мокрый китель противно лип к телу. Раненая голова, перевязанная грязным бинтом, не переставала болеть, перед глазами плыли круги.

Рядом, спотыкаясь о корни, брели остатки его 2-й танковой группы. Всего двести тридцать семь человек из ста пятидесяти тысяч, с которыми он перешел границу месяц назад. Ни машин, ни танков, ни пушек, ни раций, только личное оружие и минимум патронов.

— Господин генерал-полковник, — обратился к нему адъютант, молодой обер-лейтенант с перекошенным от усталости лицом. — Впереди хутор. Похоже, пустой. Можно передохнуть.

Гудериан остановился, оперся рукой о ствол березы, пытаясь отдышаться. Передохнуть. Боже, как хотелось просто лечь и закрыть глаза. Да нельзя. Русские где-то рядом. Их конные разъезды рыщут по лесам, партизаны знают каждую тропку. Остановка означает смерть.

— Идем, — выдавил он. — До хутора дойдем, и дальше на запад. Только на запад.

Хутор оказался брошенным. Пять изб, покосившийся колодец, пустой сарай. Жители, похоже, сбежали, заслышав канонаду. Бывший командующий 2-й танковой группой вермахта разрешил сделать привал на двадцать минут, не больше.

Солдаты повалились на землю, кто-то тут же заснул, кто-то достал фляги с водой, перевязывал раны. Гудериан сидел у стены крайней избы, глядя в темноту. Мысли его были далеко.

Утром у него была армия. Танки, артиллерия, снабжение, связь. Была уверенность в победе, была вера в непобедимость германского оружия. А теперь — лес, ночь, две с лишним сотни измученных людей, которым каждый шорох кажется предвестием смерти.

— Господин генерал-полковник, — вывел его из забытья обер-лейтенант. — Мы подсчитали потери… Точнее, тех, кто вышел. Из 18-й танковой, четырнадцать человек. Из 17-й двадцать три. Из 4-й — восемнадцать. Штабные подразделения — около сотни. Остальные…

— Я знаю, — оборвал его Гудериан. — Не надо цифр.

Он снова закрыл глаза. Перед внутренним взором встало вчерашнее утро… Колонны его танков, ползущие к переправам. А потом раздался этот ужасный вой с неба, а следом посыпались огненные стрелы «катьюш», падающие прямо в голову колонны.

Взрывы, крики, горящие бензовозы, мечущиеся люди. И когда он, генерал-полковник вермахта, попытался организовать оборону, с востока ударили русские танки. Их были сотни, этих стремительных «Т-34», которые шли в атаку, как на параде.

Гудериан помнил, как его командирский танк подбили. Помнил, как выбирался через нижний люк, как бежал к лесу, не оглядываясь. Помнил лицо фон Либенштейна, своего начальника штаба, которого схватили русские десантники прямо на опушке.

— Господин генерал-полковник, — снова подал голос адъютант. — Что будем делать дальше? Как пробиваться?

Командующий без армии открыл глаза. В темноте лицо обер-лейтенанта казалось призрачным, почти нереальным.

— Будем идти на запад. Малыми группами, по ночам. Лесами, болотами, где нет дорог. Русские не смогут перекрыть все. Кто-то да дойдет.

— А вы?

— Я пойду с вами. До конца.

Адъютант кивнул и отполз к остальным. Гудериан снова закрыл глаза, пытаясь восстановить силы. В голове крутилась одна и та же мысль, от которой не было спасения. Как он мог так ошибиться? Как мог поверить, что русские разбиты, что их резервы исчерпаны?

А все Жуков. Это имя теперь будет преследовать его до конца жизни. Человек, которого он считал больным и сломленным, оказался самым страшным противником в его карьере. Человек, который заманил его в ловушку, а потом захлопнул крышку.

Взрыв прогремел неожиданно — совсем близко, метрах в трехстах от хутора. Генерал-лейтенант вскочил, хватаясь за пистолет. Со стороны леса донеслись крики, выстрелы, потом снова взрыв.

— Русские! — заорал кто-то. — Партизаны! Рассредоточиться!

Гудериан бросился к лесу, увлекая за собой адъютанта и нескольких офицеров. Бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежал. Где-то сзади гремели выстрелы, кричали раненые. Он не оглядывался. Не мог.

Через час они остановились на небольшой поляне. Провели подсчет. Из двухсот тридцати семи человек осталось около сотни. Остальные или погибли, или отстали, или попали в плен. И еще неизвестно, что хуже?

— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант задыхался, говорил с трудом. — Надо уходить глубже в лес. Там, дальше, должны быть болота. Русские туда не сунутся.

Гудериан молча кивнул. Он уже не чувствовал ни ног, ни рук, ни боли в голове. Только одно желание — идти. Идти на запад, к своим, к линии фронта, которая теперь, после разгрома его группы, отодвинулась неизвестно куда.

Они шли всю ночь. Утром, когда рассвело, наткнулись на небольшой ручей. Пили воду, жадно, захлебываясь. Потом снова пошли. В полдень группа Гудериана вышла к железной