Год урожая 4 - Константин Градов

Два варианта. Либо — союзник. Берёт «Рассвет» под крыло, даёт ресурсы, продвигает, использует как образец для области. Это — мечта. Выход на уровень, который я готовил три года.

Либо — контролёр. Лезет внутрь, проверяет каждую запятую, ставит своих людей, подминает инициативу, превращает «Рассвет» из живого хозяйства в бюрократический экспонат — «образцово-показательное хозяйство имени решений ноябрьского пленума», где каждый шаг — согласован, каждая цифра — утверждена, каждая инициатива — задушена девятью визами.

Третьего — не дано.

— Пётр Андреевич, — я встал. — Спасибо за информацию. И за орден. Что ещё о Стрельникове знаете?

— Знаю — мало. Говорят, не берёт. Говорят, работает по двенадцать часов. Говорят, первым делом запросил реальные — подчёркиваю, реальные — данные по всем районам. Не отчётные, а — реальные.

— Реальные данные по всем районам, — повторил я. — Интересно.

— Страшно, — поправил Сухоруков.

Мы помолчали. За окном — январский Курск: серое небо, снег на крышах, дым из труб, «Волга» с обкомовскими номерами проехала — медленно, важно, как линкор в деревенском пруду.

— Пётр Андреевич, — я протянул руку. — Не бойтесь. У вас в районе — орденоносец. Это — козырь.

— Козырь… — Сухоруков пожал руку. — Козыри — хорошо. Но масть-то — кто назначает?

Вот это — сильно сказано. Для Сухорукова — неожиданно сильно. Масть назначает Стрельников. А Стрельникова — Андропов. А Андропова — история, которая через тринадцать месяцев выдернет из-под него стул.

Только этого Сухоруков не знает. И знать ему — не надо.

Домой я приехал к семи вечера. УАЗик — верный, железный, трясущийся на ухабах. Январь — темно уже с четырёх, фары выхватывают из тьмы колею, сугробы, штакетник. Рассветово — огни в окнах, дым из труб. Газ — мой газ, проведённый в прошлом году — нет, уже позапрошлом, — горит ровно, без перебоев.

Дом — тепло, свет, запах борща. Валентина встретила в прихожей — глаза блестят.

— Ну? Показывай.

Я снял пальто, расстегнул пиджак — орден на лацкане поблёскивал в свете лампочки. Валентина потрогала — кончиками пальцев, осторожно, как живое.

— Красивый, — сказала тихо. — Тяжёленький.

— Тридцать граммов.

— Тридцать граммов — а сколько за ними стоит, — она подняла глаза. — Пять лет, Паш. Пять лет.

Пять лет. Считать — от марта семьдесят восьмого, когда я открыл глаза в чужом теле, в чужой кровати, в чужом доме посреди курской деревни — и понял, что жизнь, какой она была, кончилась. Навсегда. Пять лет — без интернета, без горячего душа, без кофе из автомата, без звонков маме, без — всего. Пять лет — в теле сорокалетнего мужика, с женой, двумя детьми, четырьмя тысячами гектаров пашни и партбилетом в кармане.

Пять лет — и орден.

— Папа! — Катя вылетела из комнаты. Тринадцать лет — вытянулась, косичек уже не плетёт, хвост, веснушки, серые глаза — мамины. — Папа, а можно потрогать? А он настоящий? А золотой?

— Серебряный. С позолотой.

— А почему не золотой?

— Потому что золотые — только Герою Соцтруда. Это — следующий уровень.

— Как в игре? — Катя хихикнула.

Как в игре. Если бы она знала, насколько — как в игре. Прокачка персонажа, уровни, боссы. Хрящев — мини-босс, пройден. Фетисов — босс покрупнее, пройден. Впереди — Стрельников. Рейд-босс? Или NPC-союзник? Посмотрим.

Мишка появился позже — из своей комнаты, лохматый, в свитере, который Валентина вязала прошлой зимой. Восемнадцать лет — здоровый, широкоплечий, канифольные пятна на пальцах — по-прежнему. Последние каникулы перед институтом — поступил осенью в Курский политехнический, на радиоэлектронику, как и мечтал. Сейчас — каникулы, домой приехал. В феврале — обратно.

— Бать, зачётно, — Мишка кивнул на орден. — Серьёзная штука.

— Серьёзная.

— А чё дают? Ну, кроме самого ордена?

Прагматик. Мой сын — прагматик. Интересуется не символикой, а бенефитами. В 2024-м — был бы отличным продакт-менеджером.

— Льготы по квартплате. Бесплатный проезд. Путёвка в санаторий — раз в год. И — статус.

— Статус — это типа уважуха?

— Типа уважуха, — я усмехнулся. — Только — легальная.

Ужин — борщ, картошка с мясом, чай. Валентина — напротив, Катя — справа, Мишка — слева. Семья. Моя семья — странная, невозможная, доставшаяся мне вместе с чужим телом и чужой жизнью, ставшая — своей. За пять лет — своей до боли.

Катя расспрашивала про церемонию — кто был, что говорили, правда ли, что фотограф вспотел. Я рассказывал — с деталями, с юмором, опуская только разговор с Сухоруковым. Это — не для ужина. Это — вообще не для семьи.

Валентина слушала, подкладывала добавку, поправляла Катю — «не перебивай отца» — и смотрела на меня тем взглядом, который я выучил за пять лет. Гордость — да. Тревога — тоже. Она чувствовала: орден — не финиш, а старт. Новый уровень — новые ставки. И она — директор школы, мать двоих детей, жена председателя-орденоносца — понимала это лучше, чем кто-либо. Потому что каждый мой новый уровень — это её вечера в одиночестве, её тревога, её «Паш, ты когда домой?» — в трубку, если успел позвонить из райцентра.

— Пап, — Катя отставила чашку. — А ты теперь — важный?

— Я и раньше был важный, — я улыбнулся. — Для тебя.

— Не-ет, я серьёзно. Ты теперь — как генерал? С орденом — это же как у генерала?

— Нет, Кать. Генерал — это армия. А я — председатель. Но орден — да, помогает. Люди по-другому смотрят.

— А Нине Степановне — дадут? Она же тоже работает.

Умная девочка. Тринадцать лет — а политическое чутьё — как у обкомовского инструктора. Нина Степановна — парторг, щит, соратник. Без неё — ордена бы не было. И она это знает. И я — знаю.

— Может, и дадут. Когда-нибудь. Она — заслужила.

Катя кивнула — серьёзно, по-взрослому. Мишка жевал молча — его орден интересовал постольку-поскольку. Он уже был — в институте, в лабораториях, в своих схемах и паяльниках. Деревня для Мишки — база, не мир. Мир — впереди, в Курске, в аудиториях, в будущем, которого он пока не видит, но к которому — движется. Правильно движется. Я — позаботился.

Валентина