Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

это сущая мелочь по сравнению с теми возможностями, которыми я сейчас располагаю на основании разработанной мной единолично теории и, как ее следствие, создании мною некоего устройства, аппарата, которому я дал имя «усижел», то есть усилитель желаний. Ну, вы понимаете. Уси — это первые три буквы от слова «усилитель», а жел — первые три буквы от слова «желание». Вместе подумается усижел. А?

Меня передернуло.

Есть люди, тонко воспринимающие краски мира, художники, — их коробит от безвкусицы цветовой гаммы. Есть тонко воспринимающие музыку — они бесятся от фальшивой ноты. Точно так же я, человек, очень восприимчивый к звукам, облеченным в слова, с трудом переношу словесные несоответствия или безвкусицы. Меня переворачивает, когда человек говорит «вовнутрь» или, например, «двух тысяч десятый год». Нет такого слова «вовнутрь», есть слово «внутрь», уже имеющее в свое составе предлог «в» в качестве приставки, незачем прибавлять еще один. Много таких буквосочетаний, которые меня бесят. Путч девяносто первого я не принял сразу и навсегда, еще про танки в Москве не знал, еще «Лебединому озеру» по телевизору удивлялся, а только услышал эту омерзительную для слуха аббревиатуру — ГКЧП.

Такое же впечатление произвело на меня словообразование, любовно сочиненное Эдуардом — усижел. Убить был готов.

Эдуард, до тех пор остро воспринимавший всё, о чем я только подумал, на этот раз остался глухим.

— Так вот, усижел. Началось, уважаемый Конст... э-э-э... началось все именно с подбрасывания монет. Сейчас-то я работаю в одной частной фирме, и даже почти по специальности, а раньше был чистым математиком. Мехмат за плечами, потом Стекловка, потом не выдержал атмосферы, ушел в программеры, то есть с математикой, изволите ли видеть, у меня всегда были особенные, даже, я бы сказал, интимные отношения. И с некоторых, извините, не скажу с каких, пор меня стала тревожить теория вероятностей.

Странное, очень странное впечатление производил на меня Эдуард — казалось, что составлен он из частей, принадлежащих разным, порой до противоположности разным людям — наивному юноше, чуть не подростку с ослепляющей улыбкой и не менее ослепляющим обаянием и одновременно почти старику, туповатому, но со встрепанной под Эйнштейна и сивой от возраста шевелюрой, бьющей из-под тюбетейки, или что у него там было на голове, подобно взрыву; зануде и неряхе невероятному; необычайно энергичному, напористому и одновременно до болезненности не уверенному в себе человеку (это последнее я потом в нем отметил, сначала не замечал); искреннему до последней мозговой клеточки и одновременно подозрительному, недоверчивому, следящему, изнасильно врущему; наконец, эта его витиеватая речь — она уж точно не подходила ни под одну из его частей, всему противоречила, в особенности придуманному им термину «усижел». Я даже подумал однажды, сосредоточась на Эдуарде: «Может, мы все такие, только у нас это проявляется не так заметно?». И сам себе тогда ответил, что нет, не может этого быть.

Эдуард не составлял единого целого, все время одна из частей в нем непозволительно выпирала, отчаянно противореча всем остальным. Оттого производил он чувство жалости и виртуальное ощущение запаха немытых носков — так-то от него слабо пахло дешевым одеколоном, хотя был ведь небрит дня, пожалуй, что два.

Суть его длинного и не то чтобы сбивчивого, но перенасыщенного лишними подробностями рассказа сводилась к следующему (уж извините, я тоже подробно преподнесу):

В некий момент Эдуард решил проверить теорию вероятностей (что само по себе и глупо, и разумно в одинаковой степени) и стал подкидывать монетку, фиксируя результат. Вероятности выпадения аверса или реверса, то есть решки или орла, должны были по теории составлять пятьдесят процентов — это всякий знает. Но поскольку, как считал Эдуард, эту очевидную истину никто всерьёз не проверял, ее следовало подтвердить экспериментально. Занимался он этим делом примерно с полгода — и в свободное время и даже в ущерб рабочем). Пару раз терял записи и вынужден был начинать снова, и каждый раз его любимый аверс выпадал почему-то с вероятностью не 50, а 54 процента.

Причем наблюдалась систематическая странность — эти 54 процента начинали выпадать уже при относительно малом, статистически недостоверном числе бросков, но выпадали каждый раз. Потом, при увеличении числа бросков, ситуация потихоньку начинала вписываться в теорию и вероятность выпадения решки становилась очень близкой к предписанным пятидесяти процентам. Но теория каждый раз торжествовала недолго — спустя какое-то время решка вновь начинала выпадать чаще и 54 процента возвращались.

Это наблюдение (насчет 54 процентов при малом числе бросков), конечно же, не имеющее никакого научного значения по причине чрезвычайно малой статистической достоверности результатов Эдуард, человек возбуждающийся и к тому же все-таки чайник, назвал «законом малых и больших чисел», но говорил о нем вскользь, почти стыдясь, причин явления, если оно и было, не понимал и вообще особенно не вдавался, потому что его интересовало другое — вот эти вот самые 54 процента.

Набив на ногте мозоль от подбрасывания, Эдуард наконец вспомнил, что он бывший программер и душа его имеет неразрывный линк с компом, и было бы куда проще, естественней и логичней подкидывать монету виртуально, то есть с помощью компьютерной программы, что намного быстрей.

Тут, правда, возникла проблема — существующие программы-генераторы случайных чисел, имеющиеся в широком доступе, то есть, как их называют, шароварные, на самом деле плохо отслеживают случайные выпадения «чет-нечет». Более серьезные генераторы требовали подключения к более серьезным установкам национального значения типа ускорителей, мезонных фабрик, нейтринных ловушек и так далее, куда существующий Интернет пока не всегда дает открытого доступа. Пришлось вспомнить прежние навыки и соорудить собственную «прогу» (еще одно омерзительное слово эпохи перемен).

Натолкнувшись на это слово, я немножечко понял проблему моего чайника, связанного с «усижелом» — человек, попадающий в новый, только что зарождающийся мир, где для новых объектов еще не существует устоявшихся определений, выдумывает эти определения сам, и далеко не все из них соответствуют нотной музыке нового или хотя бы старого, привычного всем нам, языка; в результате рождаются резко фальшивящие слова типа «проги» или «емейла», хотя в это же время возникают очень даже приличные на вкус буквообразования, скажем, «сисадмин», что означает, как, вероятно, знает образованный читатель, «системный администратор»; это ненадолго, но человек, привыкший иметь дело с таким вечно фальшивящим языком, перестает улавливать словесную музыку и, встретившись с необходимостью придумать новое слово, придумывает его, абсолютно не учитывая эту самую музыку — он к ней глух. Что-то подобное, подозреваю, произошло и с бывшим программером Эдуардом Мужчиным).

Новая прога тоже идеальной не была, но приближалась к идеалу на еще одну