Путешествие на машине времени - Эгон Фриделл

всего лишь отчёт, то от его писательских заслуг не остается ничего, кроме им же самим — или его помощницей — признанной бесцветности и бесформенности. Кругозор человечества этим отчетом, безусловно, расширяется, но сие есть заслуга не автора, а Путешественника во времени. Мистер Уэллс не имеет никаких оснований так свысока относиться к Бернарду Шоу. Ибо даже если допустить, что последний протащил в литературу некую «идеологию», за ним всё же остается слава создателя блестящего «амбалажа»[2]. Даже совершенно бесполезное лекарство в изысканной шоколадной оболочке или великолепно оформленная хлопушка, в которой ничего нет, кроме воздуха, всё ещё обладают известной прелестью: назовите это, в конце концов, шиком. Так и то, что мистер Уэллс именует «идеологией Шоу», также таит в себе сокровищницу истин, только истин не физических, а моральных.

Мистер Уэллс крайне несправедлив, принимая мое ошибочное предположение о том, что он поэт, за тяжкое оскорбление. Для оскорбления необходим умысел, коего здесь явно не было. К тому же в наших краях это вовсе не считается бесчестием.

Видите ли, философия «прагматизма», основанная американцем Уильямом Джеймсом[3], придерживается мнения, что вся наша картина мира — лишь соглашение, утвердившееся в силу своей полезности, некая «практическая фикция»; а великий французский математик Анри Пуанкаре в своей книге «La valeur de la science» [ «Ценность науки»] говорит, что даже система математики есть всего лишь соглашение, она не истинна и не ложна, она удобна; мы приняли евклидову геометрию не потому, что она правильнее, а потому, что она для нас важнее, чем неевклидова. И если даже линии, плоскости и кубы суть фикции, то мистеру Уэллсу не стоило бы чувствовать свою научную честь столь задетой из-за того, что я приписал несколько фикций и ему. Когда мистер Уэллс утверждает, будто я, наделяя его фантазией, перепутал его с кухаркой, он заблуждается: у кухарки фантазия кухарки, а у него — фантазия Уэллса (или была бы таковой, если бы он выдумал свой отчет). Зато его секретаршу очень легко можно принять за кухарку, коль скоро она позволяет себе такой тон по отношению к корреспонденту, чья единственная вина — чрезмерный интерес к сочинениям мистера Уэллса. Мне не хотелось бы знать, какие выражения она употребляет, когда не выражается так «мягко», как она постоянно заверяет.

Это подводит меня к цели моего письма. Послание мисс Гамильтон кажется мне подозрительным во многих отношениях. Если бы я получил письмо, о котором думал бы так же, как мистер Уэллс о моём, я бы либо вообще не ответил, либо ответил несколькими холодными строчками. Этот же ответ весьма пространен — существенно длиннее моего, — из чего я заключаю, что у мистера Уэллса по какой-то причине нечиста совесть. На это он и сам намекает в конце, говоря, что его долг перед научной репутацией Путешественника во времени — отказывать в каких-либо сведениях. К тому же выводу приводит и вызывающе раздраженный тон письма, нисколько не мотивированный моим посланием. В этой истории, несомненно, есть какой-то подвох, и мне бы очень хотелось докопаться до сути.

Итак: Путешественник во времени существует, ибо он известен почтовому ведомству. И в то же время он как бы не существует, ибо неведомо, где он и жив ли он вообще. Ибо «gone on a journey» в его случае вполне может означать и путешествие в вечность, или, что то же самое, путешествие в миры, отделённые от нас непреодолимыми безднами времени. Но что он до сих пор находится в путешествии, которое предпринял в 1905 году, и за это время ни разу не возвращался, — этому я не верю, и вот по какой причине: в таком случае мистеру Уэллсу достаточно было бы просто сказать: «Ничего нового не произошло, Путешественник во времени по-прежнему числится пропавшим без вести». Повода отказывать в сведениях не было бы. С другой стороны, предлагаю Вашему вниманию следующую проблему, над которой я часто размышлял: как вообще мыслимо, чтобы Путешественник во времени вернулся спустя годы? Он ведь может вернуться либо в сей же миг, либо не вернуться вовсе. Ибо, даже если бы он провел полстолетия в прошлом или будущем, он всё равно имел бы возможность с помощью своей машины прибыть в ту самую временную точку, из которой отправился. Для нас он, таким образом, отсутствовал бы либо нисколько, либо лишь то ничтожное время, которое потребовалось его молниеносному аппарату для преодоления соответствующих отрезков пути. Как видите, дело это весьма запутанное. Можно даже сказать — загадочное. Но столь же загадочно и поведение мистера Уэллса.

К нему я уже не могу обратиться, да это и было бы, наверное, бесполезно. Итак, остаются только другие друзья Путешественника во времени. Самым очевидным был бы мистер Бленк, «издатель». Но я решил остановиться на Вас, и именно потому, что Вы весь вечер не раскрывали рта. Как показывает опыт, такие люди в очень словоохотливы в письмах. К тому же Вы журналист: а если журналист что-то знает, он не в силах удержать это при себе. Посему, если Вам что-либо известно, я убедительно прошу Вас сообщить об этом мне. Прочие же мои замечания Вы вольны считать «континентальными предрассудками».

С глубоким почтением

Эгон Фриделл

4.

Господину Эгону Фриделлу, Вена

Лондон, 20 марта 1908 г.

Милостивый государь!

Ваше письмо я прочёл с большим вниманием: оно и впрямь полно предрассудков. Похоже, у Вас весьма странные представления, особенно в том, что касается писательской любви к истине. И те чудовищные примеры, коими Вы пытаетесь оправдать допустимость лжи, кажутся мне выбранными не слишком удачно. Гомера уже его собственные соотечественники, древние греки, не принимали всерьёз, и не только Платон, но уже Гераклит, называвший его вредителем и пустомелей, и Пифагор, учивший, что в преисподней Гомер должен нести кару за те легкомысленные басни, что он распространял. Основательнее же всех разделался с ним философ Ксенофан, сказав, что если бы автор «Илиады» явился на свет быком, то и олимпийцев он изобразил бы быками; однако в немецких школах эти вещи, вероятно, скрывают из «идеализма». Что в самой Машине есть нечто фантастическое, я не стану отрицать, но именно это, смею сказать, и доказывает её реальность. Ибо действительность куда фантастичнее и богаче выдумкой, чем все мудрствования и потуги поэтов. Им, например, никогда не удавалось измыслить сказочное животное, что было бы одновременно и оригинальным, и убедительным; но в природе мы то и дело натыкаемся на образцы — как доисторические, так и ныне живущие — существ самого фантастического свойства, коих она создала