Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский

Молодой белый парень шел не спеша, с большой потертой сумкой через плечо. На нем была дешевая светлая рубаха, уже прилипшая от пота к спине, темные брюки и старые кроссовки. В кармане лежали паспорт на имя Санчо Гомеса Арриеты, чуть грубоватая морская книжка, несколько различных документов и свернутый листок с адресом конторы, который ему продали вместе с наводкой.

Контора пряталась в облезлом двухэтажном доме между пакгаузом и забегаловкой для портовой швали. На двери висела перекошенная табличка с выцветшими буквами. В небольшой приемной, крутился потолочный вентилятор, но толку от него было не больше, чем от картонного веера в бане. За стеной, на улице, время от времени кашлял бензиновый генератор. На стульях сидели трое. Один черный здоровяк в замасленной майке, с тюремной наколкой на шее. Второй — бледный, дерганый, с желтоватыми белками глаз и разбитой губой. Третий, едва слышно похрапывая, спал, откинув голову к стене, и от него несло ромом так, как-будто он пил его вместо воды

Из-за приоткрытой двери в кабинет послышался раздраженный голос.

— Следующий.

Парень окинул взглядом тех, кто уже был в помещении и поняв, что никто из них не торопится, вошел в кабинет. За столом сидел плотный мужик лет пятидесяти, в рубахе с закатанными рукавами. Лицо, обожженное солнцем, нос когда-то ломали и плохо вправили, усы седые, короткие. На столе — журнал, затетый штамп, кружка с черным кофе, пачка сигарет и стопка бумаг. На стене висел календарь с полуголой латиноамериканской певичкой, рядом маленький пластиковый Христос. Мужик мельком глянул на вошедшего, потом пригляделся уже внимательнее. Он смотрел даже не на лицо, а на осанку, руки, ноги, то, как тот остановился у стола и как держит себя в целом.

Так смотрят не на собеседника. Так смотрят на инструмент, решая — брать ли его в работу, или отложить в сторону.

— Документы, — коротко сказал он.

Парень молча достал из кармана и положил на стол паспорт и стопку остальных бумаг.

Мужик открыл паспорт, посмотрел фото, потом на парня.

— Санчо Гомес Арриета, — медленно прочитал он и поднял глаза на парня.

— Да. — кивнул тот.

— Колумбиец? — сверля глазами уточнил вербовщик.

— Да, — спокойно ответил тот, не отводя взгляда.

Усмешка у вербовщика вышла сухая.

— А по жизни ты кто?

— Моряк на биче (без рейса.)

Тот хмыкнул, перелистал морскую книжку, постучал пальцем по странице и снова поднял глаза.

— У тебя язык слишком чистый для портовой швали. И рожа явно не колумбийская.

— Отец был испанец.

— Галисиец? Баск? Или сразу архангел Гавриил?

— Галисиец, — ровно сказал парень, не обращая внимания на подначку.

Вербовщик еще раз посмотрел ему в глаза. И тут он на полсекунды задержался. Глаза парня ему не понравились сразу.

Не потому, что злые. Злых глаз он навидался в жизни с избытком. И пьяных, и голодных, и крысиных, и таких, что за доллар мать продадут. Эти были другие. Спокойные, светлые, неподвижные. Такие бывают у людей, которые не суетятся даже тогда, когда кого-то режут. В этих глазах не было ни просьбы, ни лжи, ни попытки понравиться. Только расчет и какая-то очень старая усталость. Хотя, по виду, парню никак не больше двадцати, но по глазам сразу видно, что жизнь его крепко потрепала

Вербовщик мысленно выругался. Вот такого ему сейчас как раз и не хватало на борту. Еще одного молчаливого головореза. Но людей не было.

Один палубный ушел вчера в бордель и не вернулся. Второй, утром получил удар ножом в живот у бара за рынком и его увезли в больницу. Жив ли — черт его знает, но, по любому, он потерян. Судно должно отходить максимум через сутки, капитан уже дважды присылал мальчишку с вопросом, где матросы. А взять нормальных было негде. Нормальные на такой корабль не шли.

— Где ходил? — Устало спросил он, небрежно пролистывая морскую книжку.

— Каботаж. Потом на мелких сухогрузах.

— Где именно?

— Тихоокеанское побережье. Потом Карибы.

— Название последнего судна?

— «Санта Долорес».

— Что с ним?

— Хозяин кинул экипаж с деньгами. Судно встало. Люди разошлись.

Вербовщик медленно кивнул. Может, врал. Может, нет. Неважно. Важно было другое: врал он без лишней спешки и без особого желания убедить. Такие обычно и правда где-то ходили. Или хотя бы видели палубу не только на картинках.

— Палубную работу знаешь?

— Да.

— Швартовые операции?

— Знаю.

— Вахту ночью стоял?

— Стоял.

— От качки не зеленеешь?

— Нет.

— Пьешь?

— Иногда.

— В рейсе держишься?

— Держусь.

— Ножом машешь?

Парень чуть пожал плечами.

— Только, если только очень попросят.

Вербовщик криво усмехнулся.

— Честно.

— Вы же не для церковного хора людей набираете.

Тот фыркнул и откинулся на спинку стула.

— Рубаху сними — сказал, просмотрев медицинский сертификат.

Парень секунду помолчал, потом без лишних слов расстегнул пуговицы и стянул рубаху через голову.

В тесной жаркой комнате сразу стало будто еще душнее.

Тело у него было сухое, жесткое, без жира и лишнего мяса. Не качок и не грузчик с рынка. Опасный. Жилистый, собранный, с перекатывающимися под кожей мышцами. И весь, как карта плохой жизни, был помечен шрамами.

Два розовых круглых следа от пуль на груди. Еще два — на плече. На левом боку — длинный, неровный рубец от ножа. Белесые полосы на предплечьях.

Вербовщик посмотрел на это и окончательно убедился в том, что понял еще по глазам.

Перед ним стоял не просто обычный бичара. Перед ним стоял тот, кто очень долго жил там, где убивают всерьез. Не рыночная шпана. Не портовый пьяница. Не мелкий контрабандист. Этот был опаснее. Намного. Такие либо нужны до зарезу, либо вообще не нужны рядом.

— Кто тебя так? — кивая на шрамы на груди спросил он.

— Жизнь, — посто ответил тот.

— Жизнь обычно бьет бедностью и сифилисом. А не крупным калибром.

Парень уже натянул рубаху обратно.

— Были плохие места.

— От кого бежишь, Санчо?

— От прошлого.

— Оно тебя догнало?

— Пока нет.

Вербовщик побарабанил пальцами по столу. За окном прогудел кран. В приемной послышался шум, кто-то громко сплюнул и выругался. Он снова посмотрел на кандидата.

Да, черт его дери, этот может ночью в кубрике встать тихо и распороть кому-нибудь живот от груди до паха, если так сложится. И даже не запыхается. На таком старом корыте, с таким сбродом на борту, это был лишний риск. С другой стороны — у него уже имелся моторист из Барранкильи, который год назад то ли зарезал человека, то ли просто сильно порезал. Боцман — бывший никарагуанский сержант,