Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский

вечно хмурый и любящий порядок. Один из палубных таскал на теле тюремные татуировки и во сне разговаривал так, будто кого-то допрашивал. На таком фоне еще одним грешником больше, одним меньше — море не перевернется.

А вот работать этот, похоже, будет.

— Судно называется «Мар Карибе», — сказал он наконец. — Старый сухогруз под панамским флагом. До Кубы идем в балласте. В Сьенфуэгосе грузимся сахаром. Потом через океан в СССР в Одессу. Работа тяжелая. Боцман сволочь. Кормят дерьмово. Спать будешь в каюте с соседями. Если подерешься на борту без команды — ссадим в первом же порту без гроша. Если полезешь в чужие дела — тоже. Понял?

— Понял.

— Куда пойдем, понимаешь хоть примерно?

Парень посмотрел на него спокойно.

— Примерно понимаю.

— Откуда?

— На карте видал.

Вербовщик криво усмехнулся. Карты он рассматривает. Врет, мерзавец, конечно. Ему бы только игральные карты в руках держать, а не морские. Но если и врет, то не в том, что его сейчас волновало. Он продолжил.

— Аванс маленький. Основное после выхода и, если не свалишь в Гаване.

— Я и не собираюсь сходить на Кубе.

— Все так говорят.

— Я не все.

Вербовщик снова почувствовал раздражение. Из-за глаз. Из-за манеры говорить. Из-за того, что этот слишком мало суетится для человека, которому нужна работа. Слишком уверен в себе. Слишком собран. Как будто не наниматься пришел, а просто выбирает, стоит ли лезть на этот ржавый гроб.

— Ты мне не нравишься, Санчо, — сказал он прямо.

— Это не обязательно.

— Ну, тоже, верно.

Он шлепнул штампом по бумаге, черкнул в журнале фамилию и подвинул листок.

— Распишись. В четыре утра быть у третьего пирса. Не пьяный. Не под коксом. С вещами. Опоздаешь — пойдешь обратно в свою жизнь, куда бы ты там от нее ни бежал.

Парень взял ручку и расписался чужим именем. Санчо Гомес Арриета. Почерк вышел ровный, уверенный. Вербовщик сунул ему обратно документы и коротко махнул рукой на дверь.

— Следующий.

Парень убрал бумаги в сумку, кивнул и вышел в коридор. Когда за ним закрылась дверь, вербовщик несколько секунд сидел молча. Потом достал сигарету, закурил и покачал головой.

— Чтоб тебя, Санчо…

Он уже почти пожалел, что взял его. Почти. Но людей действительно не было.

* * *

Я вышел из конторы. Дело шло к вечеру, но жара все еще не спадала. Дошел до пирса и остановился. Рожа вербовщика мне тоже не понравилась, ну да выбирать особо не приходится.

«Мар Карибе» стоял у причала, тяжело осев в грязноватой воде. Невысокий, длинный, с ржавыми потеками по бортам, с выгоревшим названием на корме и стрелами над трюмами. Из трубы лениво тянулся дым. На палубе кто-то орал, ругаясь на смеси двух языков сразу. Лязгала цепь. Скрипела лебедка. Судно выглядело усталым, старым и не слишком надежным. Но настоящим, а не тем, что на красивых картинках рекламных проспектов.

Я долго смотрел на него, не двигаясь. Старый ржавый сухогруз. Грязный порт. Очередное чужое имя. И дорога домой — сначала на Кубу, потом через океан, проливы и еще полмира.

Домой, — билась внутри мысль, — На этой ржавой посудине, наконец, домой…

* * *

Комнату я снял на одну ночь в дешевой гостинице недалеко от порта. Даже не в гостинице, а в дыре с облупленными стенами, скрипящей железной кроватью, маленьким умывальником в углу и потолочным вентилятором, который гонял по кругу горячий воздух, но не спасал ни от духоты, ни от неприятных запахов свойственных подобным ночлежкам. За окном сипло орала какая-то пьяная компания. Где-то совсем рядом, через квартал или два, гудели буксиры.

Я запер дверь, для надежности подпер ее стулом, задернул штору и выложил деньги на кровать. Сто тысяч долларов. На самом деле больше, но эта разница сейчас ничего не меняла.

На грязном сером покрывале деньги сейчас выглядели не как богатство, а как проблема. Слишком большая сумма, чтобы носить ее спокойно. Слишком серьезный соблазн для любого, кто случайно увидит. Из-за таких денег не бьют по морде. Из-за таких денег тихо режут, и исчезают без следа.

Раньше заняться упаковкой у меня не возникало мыслей. Я в последний год как будто отупел, настолько мне было все пофиг. Не хочется вспоминать то, что было и прошло… Но постепенно, былая осмотрительность начинает возвращаться ко мне.

Сел на край кровати и несколько секунд просто тупо смотрел на тугие пачки долларов. Потом не спеша принялся за работу.

На столе лежали купленные днем плотные непрозрачные пакеты, маленькие ножницы и нагретый паяльник, который я приспособил вместо нормального запайщика. Работа была мелкая, муторная, но простая. Каждую пачку заворачивал в полиэтилен отдельно, тщательно выдавливал воздух, проглаживал шов паяльником, потом еще раз укреплял края. И так в три слоя. После этого откладывал готовый брусок в сторону и брал следующую пачку.

Противный запах плавящегося полиэтилена упрямо лез в нос. Оставалось надеяться, что он не выходит в коридор и сюда никто не прибежит смотреть, не начался ли пожар.

Работа успокаивала. В ней не было ни чувств, ни лишних мыслей. Только руки, деньги, полиэтилен, паяльник, паянные швы и порядок. В последнее время это вообще стало самым надежным способом не думать о лишнем: разбить большую проблему на простые составные действия и делать их одно за другим, пока все не будет закончено.

Когда последняя пачка была запаяна, я тщательно проверил каждую пальцами. Не на глаз, а именно пальцами. Малейший пузырь, складка, слабый край — и в море или просто в воде вся твоя предусмотрительность пойдет к черту. Две упаковки мне не понравились. Вскрыл их и сделал заново.

Потом взял отдельно отложенные девять стодолларовых купюр и пять двадцаток. Свернул их в тугой рулон, запаял в полиэтилен, положил в тонкий кожаный мешочек на витом шнурке, затянул его и несколько секунд подержал мешочек на ладони.

Это был уже не капитал, а воздух. На тот случай, если все остальное сорвется в пропасть. Эту тысячу я теперь буду носить на себе постоянно — днем, ночью, на палубе, во сне, в сортире, где угодно. Потерять такой резерв можно только вместе с собственной шкурой.

Я убрал мешочек в сторону и занялся остальным. Из сумки выложил вещи, которые приготовил для берега. Серую рубашку без ярлыков. Простые темные джинсы. Белье. Носки. Тонкое полотенце. Мыло в мятой бумажке. Электрический фонарь. Дешевую бритву. Маленький универсальный нож с кучей прибамбасов. Завернутые в ткань часы. Неприметную кепку. Все безликое, дешевое, такое, что не бросится в глаза ни на берегу, ни