Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

жизни и единственная вещь, которую она забрала у Кэла. Он останется при ней. Всякие благотворительные организации предлагали всем выжившим с “Титаника" бесплатное проживание в гостинице, питание, одежду, собирали пожертвования для них. Роза не захотела воспользоваться их услугами, боясь,что Кэл или мать рано или поздно могут найти её здесь, На 50 долларов конечно не сильно разгуляешься, но ждать пока компания выплатит полную компенсацию ей тоже не хотелось. Она вышла из порта на Манхэттен и остановилась. Улицы были серыми, влажными, продуваемыми ледяным ветром с Гудзона. Экипажи грохотали по брусчатке, мальчишки-газетчики орали заголовки про гибель " Титаника”, женщины в шляпах с вуалями спешили по своим делам. Никто не обращал на неё внимания. " Что теперь?” — подумала она. Впервые в жизни ей некуда было идти. Её мать, Руфь ДеВитт Бьюкейтер, наверняка считала дочь погибшей. Траурное объявление уже вышло в вечерних газетах — Роза видела его, когда шла мимо киоска. “Мисс Роза ДеВитт Бьюкейтер, из Филадельфии, числится среди пропавших без вести”. Хорошо. Пусть думают, что она утонула. Так будет проще. Она сделала глубокий вдох, подняла воротник пальто и пошла вверх по Бродвею. Нижний Ист-Сайд в 1912 году был живым, шумным, пропитанным потом и надеждой организмом. Узкие улицы, зажатые между пяти- и семиэтажными кирпичными тенементами, кишели людьми. Воздух здесь всегда был тяжёлым: запахи жареной рыбы, кислой капусты, конского навоза, угля от печей и немытых тел смешивались в густую, почти осязаемую массу. Летом здесь было невыносимо жарко — стены домов отдавали накопленное тепло, а зимой — сыро и холодно, потому что уголь стоил денег. По ночам через тонкие стены слышались крики детей, ссоры на идише, итальянском, польском, русском и немецком. Днём — стук швейных машинок, крики разносчиков и постоянный гул голосов. Роза Доусон оказалась в самом сердце этого мира. Пройдя по улице она остановилась возле рекламного щита, где размещались объявления о сдаче в аренду комнат, вакансии на работу, купли-продажи разных вещей. Она нашла комнату на так называемой фруктовой улице, аренда жилья здесь стоила 3 доллара в неделю — примерно 12–13 долларов в месяц. Для одного человека это было дорого, но хозяйка полька по национальности, миссис Ковальски не сдавала дешевле. Вода — только во дворе, из общей колонки. Туалет — деревянная будка во дворе-колодце, один на несколько десятков жильцов. По утрам очередь тянулась на полчаса. Запах из этой будки поднимался вверх по лестнице и проникал в комнаты. Роза быстро поняла, насколько её прежняя жизнь была оторвана от реальности. Она никогда не носила воду вверх по четырём этажам. Никогда не стирала бельё в корыте с ледяной водой. Никогда не торговалась за каждый цент на рынке Хестер стрит, где толпы женщин в платках кричали, толкались и хватали за руки. Её 50 долларов компенсации таяли быстро. Рента — 3 доллара в неделю. Еда: хлеб (5 центов за буханку), картошка, морковь, немного молока и овсянка — ещё 2–2,5 доллара в неделю. Мыло, керосин для лампы, уголь — ещё около доллара. К концу первой недели у неё осталось меньше 30 долларов. Она начала экономить: ела в основном овсянку и картошку, иногда добавляла дешёвый сыр или селёдку. Каждый день она искала работу. Ходила по швейным мастерским — душным комнатам, где 20–30 женщин и девочек-подростков сидели плечом к плечу за машинками. Воздух был полон пыли от ткани, шум стоял такой, что уши закладывало. Хозяева таких мастерских чаще всего зажиточные евреи смотрели на неё скептически: “Руки слишком мягкие. Английский слишком правильный. Умеешь шить?” Она не умела, но говорила, что быстро учится, но ей отказывали. На седьмой день пожилая ирландка миссис О’Брайен с первого этажа сжалилась и взяла её помогать с уборкой в двух семьях. Платить обещали 1,5 доллара в неделю плюс иногда еду. Работа была тяжёлой: мыть полы на коленях, чистить чугунные плиты, выносить ночные горшки, скрести лестницы. Руки Розы, привыкшие только к карандашу и перчаткам, быстро покрылись волдырями и трещинами. К вечеру спина ныла так, что она едва могла разогнуться. Она возвращалась в свою комнату, умывалась холодной водой и садилась у окна. “Я не умею стирать, — вдруг подумала она с ужасом. — Я не умею готовить. Я не умею топить печь. Я не умею даже иголку вдеть, потому что за меня всегда это делала горничная”. Её воспитывали, как будущую жену богатого человека. Умение выбирать вино, играть на пианино, поддерживать светскую беседу и носить корсет без единой складки на спине — вот и всё её приданое. Никто не учил её выживать. Она достала из тайника в комнате “Сердце океана” и рассматривала его любуясь, как грани играют в свете керосиновой лампы. Слёзы приходили почти каждый вечер.

— Я держусь, — шептала она. — Но, Боже, как это тяжело…

По истечении третьей недели, она начала привыкать к ритму той жизни какую была вынуждена вести. Утром — очередь в туалет и водой, потом уборка. Днём — рынок: нужно было научиться выбирать самые дешёвые продукты и не дать себя обмануть. По вечерам иногда слышала, как в соседних комнатах семьи брали работу на дом: шили пуговицы, подшивали брюки, скатывали сигары. Женщины и дети работали до полуночи при свете керосиновой лампы, зарабатывая по 3–5 долларов в неделю на всю семью. Роза попробовала учиться шить у соседки-итальянки. Та разрешила ей помогать с простыми строчками за еду. Пальцы болели, глаза слезились от напряжения. Через две недели она смогла выполнять самую простую работу, но медленно. Тем не менее она уже зарабатывала около 3 долларов в неделю (уборка + помощь с шитьём). Это едва покрывало ренту и еду. Чтобы сводить концы с концами, ей пришлось начать экономить ещё жёстче: один настоящий приём пищи в день, остальное — хлеб и чай. Она похудела, лицо осунулось, но в глазах появилась упрямая искра. Атмосфера вокруг помогала и одновременно давила. Люди были бедны, но не сломлены. По воскресеньям на улицах играла музыка — аккордеоны, скрипки. Дети бегали между повозками. Женщины обменивались рецептами и сплетнями у колонки. Иногда кто-то делился куском хлеба или старой одеждой. Это была грубая, но настоящая солидарность выживших. Реалистично говоря, девушке без навыков, без семьи и без знания уличной жизни потребовалось бы от 6 до 10 недель, чтобы начать хотя бы минимально сводить концы с концами. Роза достигла этого рубежа к шестой-седьмой неделе. Она нашла более стабильную работу: помощницей