КОМСОМОЛ-2 - Ольга Войлошникова

— Ага! — остановил шамана особист. — То есть, лошади были не первыми кадаврами?

Шаман помолчал.

— Кадавр — не знаю. Что видел говорю. Куски собрались. Большой тело стал. Три голова, два рука.

— И зачем, по-вашему, он это сделал?

— Как? — искренне удивился Тыманча. — Пушка стрелять! Ещё четыре железный коробка подбил!

— Этот… это тело стреляло из пушки?

— Точно, да! Стреляло!

— А парень тот?

— Он дальше бежал, к свой окоп, где его товарищи был. Только не успел он. С той сторона почти всех поубивали.

А ведь он про нас рассказывает, — дошло до меня. — Про меня, в смысле! Помню ведь, как бежал, как… Да ну, чушь какая! И вообще, слышу ли я разговор или сон бредовый вижу?

Да тише! — шикнул на меня Зверь. — Дай послушаем, а там разберёмся.

— Тогда он побежал в госпиталь? — спросил особист.

— Не-е-ет. Он всех своих друзей позвал! — торжественно сказал Тыманча. — Каждый мёртвый встал! А один ещё живой был, помирал — он ему не дал за край шаг сделать, заставил вернуться. Шибко камлал! Смерть пил, как воду! Небо гремело. Все мёртвый в округа встали! Наши встали! Враги в поле встали! Он всем велел пехота вражеская бить.

Да ну, нахрен! — не поверил я. — Не может быть, чтоб это про меня было!

Погоди!

— А взвод? Вы говорите, он поднял весь свой взвод?

— Всех поднял, — подтвердил Тыманча. — Шесть мёртвый оборотень. Ещё один живой. И один сам, медведь.

На этот раз затупил безопасник:

— Я не понял. Кто медведь?

— Этот парень. Медведь он. Белый медведь, хор-роший! Не простой. Всем щиты из смерти сделал. Себе тоже сделал. Когти вот такие! Шесть железных коробок на поле осталось, он все разорвал. Шаман-медведь! — страшным шёпотом сказал Тыманча. — Великий шаман! Которые в коробках внутри сидели — у всех он силу отобрал. Смертью их напоил, велел в свою сторону идти, убивать других солдат. Все ушли. Может, и сейчас там ходят.

Что он несёт, а? Разве это про меня?

Что-то дробно тюкало, словно особист долбил по столу карандашом.

— При этом этот парень является медведем?

Тут-то, я надеюсь ты спорить не будешь? — фыркнул Зверь.

Ну тут-то — дело ясное.

— Медведь, — не стал спорить и Тыманча. — Шаман-медведь!

— Но это же противоречит всем типологическим таблицам!

Вот именно!

— Таблицы не знаю, — не стал спорить Тыманча. — Видел сам. Шаман-медведь. Мёртвых он поднял. В госпиталь он пришёл, глаза как будто на ту сторону смотрел. Увидел, что лошади лежат, все взрывами побитые. Тогда собрал новые лошадки, из всякий кусок собрал. А другие разведчики раненых носил. Там Маруська осталась одна на весь госпиталь. Меня Снегирёв отправил. Мала-мала сила появилась, бой кончился, а я сила для раненый давать могу.

— Мёртвые разведчики носили раненых? — уточнил особист.

— Мёртвые. Потом сказали, мол: наше дело кончено, попрощались все, обнялись, легли да померли. Один только не помер, он там в телега лежит, где раненые все. А мишка снежный — тот сказал лошадкам, кого слушать — и тут упал. Дышал только хрипло. Дальше всё. Ехали. Маруська лечит получше, всю дорогу медведя лечила. Я остальным помогал. Боялись, что лошадки не дойдут.

Наворотили мы, однако, делов, — с глубочайшим удивлением сказал Зверь.

А я лежал и думал — ну не может же такого быть?

Сознание отказывалось верить. Разум искал объяснения и не находил.

Глава 2

СОГЛАСНО ПОЛУЧЕННЫМ ДАННЫМ

ИЗВЕЩЕНИЕ

Иркутск, особняк Коршуновых

10 января 1948 года, поздний вечер

Коршунов Илья Алексеевич

К вечеру в нашем доме собралась вся родня — сеструхи с мужьями и детьми собрались, приехали из Карлука отец с матерью, дядья с семьями, Марта и Хаген. Собирались мрачно, как на похороны. Сидели в большой гостиной, и только Маша не выходила, запершись в своей комнате.

Ближе к полуночи я не вынес гнетущей обстановки и объявил, что поеду в порт загодя — вдруг пораньше прибудет курьер. Хаген вызвался меня отвезти, а в машине, едва отъехали, начал:

— Илья Алексеич, я хотел тебя предупредить…

— Добровольцем хочешь уйти?

Хаген нервно дёрнул подбородком:

— Я спать не могу, зная, что все мои в оккупированном Линце. Дети, мать, отец… Никаких известий. Марта плачет целыми днями.

— Обожди, горячку не пори. Иван подал прошение о формировании на базе училища механизированного батальона. Полагаю, если его сегодня не подписали, так подпишут завтра. Он сам также на Третью Польскую с училища ушёл.

Хаген живо обернулся ко мне:

— Учащихся отзовут из отпусков?

— Уже отозвали, три дня на прибытие. Взводы сформированы, экипажи слаженные. Только что машины другого типа. Две недели на расконсервацию техники с хранения и обкатку — и на фронт. Преподавательский состав — старшими офицерами. Если тебе, конечно, не зазорно механизированной ротой командовать.

— Что ж ты сразу мне… — он осёкся. — Извини, я понимаю. Не до того было.

— Остаёшься?

— Конечно. Не брошу же я мальчишек.

…

Курьер прибыл в половине второго. Суровый капитан вручил мне извещение о гибели с подробностями, которые мои глаза видеть не хотели, и тощий солдатский сидор с вытравленным на клапане номером.

— Ваша светлость, имею доложить, что при осмотре личного имущества были обнаружены документы как на подлинную, так и на ложную фамилию, а также личное письмо от Аркадия Ильича. Все означенные документы вместе в курсантским планшетом, а также фотокопии с захоронения находятся в вещмешке.

Я кивнул:

— Спасибо, капитан.

Вышло тускло.

…

Прибытие наше домой было встречено болезненным оживлением. Десятки глаз устремились на нас со всех сторон.

— Вот, — я положил на стол похоронку. — В самое Рождество.

И тут хлопнула дверь — аж с треском! — и на пороге возникла злая, всклокоченная Машенька:

— Да что вы его хороните⁈ Я говорю вам: жив он! Жив Аркашка!!! — она бессильно заревела, размазывая по лицу слёзы.

Этот выкрик только подстегнул Серафиму, плачущую и до того, а теперь залившуюся слезами ещё пуще.

— Перестань, Мария! — Ваня на правах двойняшки загородил сестру от остальной родни, сурово выговаривая: — Всем больно. Но надо признать…