КОМСОМОЛ-2 - Ольга Войлошникова

— Я не хочу ничего слышать про документы! — ещё сильнее закричала Маша. — Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!

— В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, — с трудом сказал я. — И курсантское удостоверение. И письмо.

— Письмо⁈ — Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка… — Вот же! — она трясущимися руками развернула треугольник: — «Дорогая мама…»

Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.

Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»

И вдруг из-за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:

— Что это?..

Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:

— Что это такое?

— Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.

Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:

— Разве они сгорели?

— В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, — непонимающе ответил Хаген.

— Значит, Хотару… — лиса покивала своим мыслям. — А я-то думаю, что мне напоминает этот рисунок на полотнищах…

Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.

— Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, — сказала Айко, как о деле решённом. — Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!

— А ну-ка! — баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. — Давайте, давайте остальные!

Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.

Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему-то. После чего прихлопнула пачку рукой:

— Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!

— А я говорила! — закричала Маша. — Нет его там!

— А тебе капель успокаивающих надо, — сурово отбрила её бабушка, — орёшь, как скаженная!

— Ладанку могли и снять, — рассудительно сказал Ваня, — или гайтан порвался.

— Вон их тут сколько! — грозно фыркнула баба Дуся. — Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался⁈

А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести — дело тоже невесёлое… Но ладанка… И Маша… И Виррих* — он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую…

*волхв-предсказатель.

Господи, где правда?

УСЛЫШАННОЕ

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице

День всё тот же. Вечер

Аркадий

После Тыманчи особист допрашивал Маруську Зорину. Та толком ничего сказать не могла, поскольку практически ничего не видела — каких-то «лошадок», разве что, которых боялась до умопомрачения.

Совсем уж к вечеру особист явился ко мне в «гробик». Притащил с собой целителя-майора, бывшего здесь, похоже, начальником госпиталя. Поговорить хотел. Но тут я ничем ему помочь не мог — слабость до сих пор держала меня неимоверная, несмотря на то, что после майорских подпиток я чувствовал себя гораздо лучше — уже не летел куда-то во тьме, не качался на зыбких чёрных волнах и не слышал странных звуков. Только нормальные живые разговоры. Сам вот разговаривать пока не мог, как и шевелиться. Но Пал Палыч уверял, что это скоро отступит. Не меня уверял, конечно — особиста:

— Насколько я вижу, Георгий Матвеевич, организм пациента начал активное восстановление после истощения. Я помогаю чем могу. Спасибо, безмагические бури отступили. Единственно, — он слегка замялся, — у некромантов система энергообмена особая, обычных целителей в это не очень-то посвящают. Может быть, поэтому дело стопорится? Нам бы вызвать специалиста соответствующего профиля?..

— Вы ещё доклад не подавали?

— Покуда не случилось свободной минуты, очень большое поступление раненых. Вот сейчас собирался, после разговора с вами.

Особист нервически притопнул носком сапога. Меленько так, но звериное ухо не обманешь.

— А отложить сие мероприятие нельзя?

— Помилуй Бог, Георгий Матвеевич! А если ему станет хуже? Да мне и клятва не позволит!

Особист вздохнул:

— А того, второго вам тоже не удалось в сознание привести?

— Увы. Об этом мы хотя бы знаем, что он некромант. С тем вообще ничего не понятно. Завтра утром прибудет санитарный поезд, обоих отправляю в тыл, в императрицын госпиталь. Как особо сложных.

— Но некромантскую природу вы подтверждаете?

— У этого пациента — безусловно. Подтверждено, так сказать, натурным экспериментом.

— А то, что он оборотень?

— Тут ничего не могу вам сказать. Надлежащего оборудования у меня нет — собственно, оно госпиталям и не полагается, так что аппаратного подтверждения дать вам не могу. Утверждения со слов шамана Тыманчи.

Особист поцыкал зубом, пробормотал еле слышно:

— Утянут его печёрские, как пить дать…

— Что, простите? — переспросил Пал Палыч.

— Ничего-ничего. Пойду попробую ещё раз установить связь с ротой Снегирёва. А вы, дорогой доктор, постарайтесь мне этого субчика в чувство привести.

Ишь ты, «субчика»! — сердито заворчал Зверь. А я подумал: ну, установишь ты связь со Снегирёвым. Что он тебе скажет? Что все разведчики оборотнями были? Номер части назовёт. Если запомнил, конечно.

Да и ладно! — фыркнул Зверь. — По этому поводу чего волноваться!

И верно. Пожрать бы чего-нибудь. Но чтобы осуществить эту мечту, желательно бы иметь возможность самому хотя бы сидеть и рот открывать, может какая-нибудь сердобольная сестра с ложки и покормит. А пока, раз нет возможности набить пузо, будем компенсировать сном…

САНИТАРНЫЙ ПОЕЗД

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице — русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

Утро принесло некоторые изменения. Теперь я мог смотреть. И ещё немножко руками шевелить, еле-еле. В мой гробик пришла пожилая санитарка, которую в обычной жизни я назвал бы бабушкой, принесла утку, уговаривала не стесняться. Стесняться у меня, честно говоря, даже сил не было. Впрочем для утки у меня тоже почти ничего не было — такое впечатление, что высушило меня, как мумию, вместе со всеми природными жидкостями. Как не помер? Ума не приложу.

Потом, придав моей тушке слегка приподнятое положение, меня кормили-таки с ложечки питательной пшённой кашкой. И поили