Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

примеров, она меняет внутренние веса и начинает распознавать образы, речь, текст. Переводить с языка на язык. Искать закономерности в данных. Потом — писать связные ответы.

Громов повернул к нему голову.

— Писать программы?

— И программы тоже.

— Без алгоритма?

— Алгоритм там есть, но не тот, к которому ты привык. Не «если А, то Б». Если очень грубо, вспомни цепи Маркова: следующее состояние выбирается не командой сверху, а вероятностью, накопленной из прошлых переходов.

Громов прищурился.

— Вероятностный автомат?

— Как дальний, бедный родственник, — сказал Морозов. — Потом это станет мощнее, сложнее и умнее на несколько порядков. Не одна цепочка переходов, а огромная таблица настроенных связей, которая дает вероятный ответ. Иногда точный. Иногда уверенно неправильный.

— То есть машина будет убедительно врать.

— Да.

— Прекрасно. Наконец-то мы автоматизируем самое человеческое качество.

Они оба улыбнулись, и от этого разговор на секунду стал легче.

— Люди будут этому доверять? — спросил Громов. — Машине, которая может уверенно наврать?

— Слишком часто. Потому что удобно. Машины будут подсказывать, считать, сортировать, искать, писать, рисовать, переводить, узнавать лицо на фотографии. Человек получит инструмент чудовищной силы, а вместе с ним — соблазн меньше думать самому.

— Тогда образование должно стать жестче.

— Оно станет доступнее. И одновременно шумнее. Можно будет найти почти любую книгу, лекцию, справочник. Но рядом будет мусор, реклама, ложь, чужая глупость, выданная за знание. Людям придется учиться не только читать, но и отбраковывать.

Громов спрятал руки глубже в карманы.

— Если всё это действительно побежит с такой скоростью, — сказал он медленно, — то начальство перестанет успевать согласовывать реальность. У нас сейчас бумага быстрее мысли бывает только в анекдотах. А там?

Морозов некоторое время молчал. По тропе навстречу прошла женщина с авоськой, бросила на них быстрый равнодушный взгляд и заспешила дальше, прикрывая лицо варежкой от ветра.

— Там скорость станет не удобством, а отдельной силой, — сказал Алексей, когда шаги стихли. — Быстрее пойдут письма, расчеты, деньги, слухи, чертежи, решения. У людей изменится терпение: они привыкнут получать ответ сейчас, а не после трех согласований. У заводов изменятся зависимости: чужая задержка на другом конце цепочки сразу ударит по твоему плану. А у начальства останется привычка управлять миром так, будто он ждёт подписи на папке.

Громов посмотрел на него внимательнее.

— То есть мир начнет меняться быстрее, чем его успеют описывать инструкции.

— Да. И это заденет не только технику. Быт, привычки, хозяйство, политику. Как расчет устойчивости: если конструкция уже с трещинами, дополнительная нагрузка не создает их из ничего, но сразу показывает слабые места.

Женя медленно выдохнул. Пар поднялся между ними белым столбом.

— Ты про Союз?

— Про весь мир, — сказал Морозов. — Но Союз к этому времени будет нагружен сильнее многих: экономика, республики, ведомства, дефицит, привычка держать всё приказом. Россия никуда не исчезнет. Города, заводы, люди останутся. Но привычная карта связей не выдержит. Не завтра и не сразу. У нас меньше десяти лет до времени, когда хозяйственные цепочки начнут рваться, деньги начнут терять смысл, а люди, которые еще недавно считали фильтры, память и траектории, пойдут торговать, ремонтировать импортную технику, искать любую работу, где платят живыми деньгами.

Громов опустил глаза на снег. Несколько секунд он просто шел рядом, будто проверял каждое слово на прочность.

— А люди?

— Люди будут разными, как всегда. Кто-то впервые сможет говорить свободно, печатать то, что думает, ездить, торговать, открывать свое дело. Кто-то потеряет заводскую поликлинику, очередь на квартиру, уверенность, что завтра его место еще существует. Учителя, врачи, инженеры окажутся беднее тех, кто умеет вовремя купить, продать и договориться. Хорошие специалисты будут уходить в случайные заработки. Умные ребята начнут мечтать не о КБ, а о том, как выжить или уехать.

— Уехать куда?

— Куда пустят.

Некоторое время слышен был только снег под ногами.

— Про Америку и Японию я ещё понимаю, — сказал Громов. — Заводы, деньги, электроника. А кто ещё?

— Китай.

Женя даже остановился.

— Китай?

В одном слове прозвучало все, что знал советский инженер начала восьмидесятых: бедность, разрыв с Москвой, бесконечные газетные формулы, чужая и будто бы отсталая страна на краю карты.

— Тот самый Китай, — сказал Морозов. — Сейчас он кажется бедным, аграрным и технически вторичным. Потом он начнет собирать чужое, учиться на чужом, вкладываться в заводы, инженеров и связь. Сначала его будут считать большой мастерской. Потом выяснится, что мастерская умеет проектировать сама.

— Китай будет делать компьютеры?

— Компьютеры, связь, электронику, производственные цепочки. Не сразу и не завтра, но достаточно быстро, чтобы всем, кто сегодня смотрит только на Америку и Японию, стало неприятно.

Громов медленно потер переносицу рукавицей.

— Вот это уже звучит как фантастика.

— Для нас — да. Для будущего — нет.

Они вышли из проулка к пустому двору. На бельевых веревках висели обледеневшие прищепки. В одном окне кто-то двигал занавеску, но тут же отпустил.

— Странно, — сказал Громов после длинной паузы.

— Что именно?

— Ты говоришь про миллиарды транзисторов, карманные ЭВМ, Китай, машины, которые умеют убедительно врать. А тоскуешь почему-то не по ним.

Морозов посмотрел на него.

— Заметно?

— Ты радуешься не тому, чему, по идее, должен бы радоваться нормальный человек из будущего. Не космосу, не сверхмашинам и не этим твоим триллионам байт. Ты оживляешься, когда говоришь про домашний компьютер, про какой-нибудь скучный формат данных и про комнату, где можно выпить кофе между двумя задачами. Это, Лёша, если честно, странно.

Морозов усмехнулся.

— Нормальный человек из будущего тоже не обязан мечтать только о ракетах.

— А о чём обязан?

— Ни о чём не обязан.

Они свернули к низкой кирпичной ограде. Снег здесь лежал ровнее, только возле калитки виднелись следы детских сапог и узкая борозда от санок.

— В детстве я мечтал о нормальном компьютере дома, — сказал Морозов. — Не о машине в вычислительном центре. Не о шкафе за стеклом, к которому тебя пустят по расписанию и только через взрослого. О своей машине. Чтобы включил, написал программу, сохранил её и завтра она снова была на месте. Простая мечта. Почти бытовая.

Громов не перебивал.

— Потом это случилось. Не так, как мечталось, не сразу, не без грязи и дешёвых блоков питания, но случилось. А потом у меня появилась другая работа. Я проектировал кристаллы.