Отморозок 11 - Андрей Владимирович Поповский

— Может быть — кивнула Кристина.

Она подождала еще пару минут и начала действовать. Работала быстро. Сначала печатка. Потом часы. Бумажник со стола. Цепь трогать не стала. Инал слишком тяжелый, не хотелось с ним возиться. Не нужно жадничать.

В дорожной сумке у него нашлась еще пачка денег, завернутая в носовой платок. Кристина считать не стала. Спрятала добычу в сумочку. На секунду остановилась. Посмотрела на Инала.

Красивый. Самоуверенный. Глупый. Таких она не любила и не жалела.

Кинула взгляд на телевизор. Там седой мужик на танке что-то говорил и размахивал руками. Кристина отвела глаза.

Политика ее не интересовала. Она давно усвоила другое — в этой жизни выживает не самый умный. И даже не самый сильный. А тот, кто умеет вовремя забрать свое и исчезнуть.

Взяла сумочку. Поправила волосы перед зеркалом и вышла. Лифтом пользоваться не стала. Пошла по лестнице. В голове бился припев из услышанной в ресторане песни.

'Чтоб в кармане были мани, без сомнений бей по бане.

Кто рискует тот живет, в деле кто меня поймет,

не пуская тело в дело, разведи лоха умело….'

© (Использованы слова из песни Ирины Коган «Мани»)

* * *

Утро девятнадцатого августа девяносто первого года выдалось душным и жарким. Солнце уже поднялось над Москвой и теперь било в большие окна просторной кухни, заставляя дрожать маревом воздух над раскаленными крышами проспекта Вернадского. В открытое окно тянуло запахом пыли, бензина и нагретого асфальта. Где-то внизу гудели машины.

Вика сидела за столом в легком домашнем халате и кормила дочь кашей. Полуторагодовалая Настя, устроившаяся в импортном детском кресле, нетерпеливо вертелась, стучала ложкой по столу и пыталась ухватить мать за руку.

— Настя, ну не крутись ты. — устало вздохнула Вика, ловко вытирая дочери подбородок салфеткой. — Весь стол уже в этой каше.

Девочка что-то радостно проугукала на своем детском языке и тут же потянулась пухлой ручкой к стоящей на столе сахарнице.

— Вот видишь? — усмехнулся Иван, сидящий напротив с чашкой кофе. — Человек к сладкой жизни тянется.

— Вся в тебя. — насмешливо фыркнула Вика.

Квартира была большой по советским меркам. Просторная трехкомнатная сталинка неподалеку от метро Университет. Хорошая мебель. Польская стенка в гостиной. Японская видеодвойка «Sony», которую Иван привез через свои каналы еще весной. Большой музыкальный центр той же фирмы. На кухне — дефицитный финский холодильник. Даже кофеварка была заграничная.

Вике, выросшей в семье высокопоставленного военного, все это было не в диковинку. У нее дома и в квартирах ее друзей, все это было обыденностью уже давно. Когда Вика выходила замуж за Ивана, она не задумывалась о быте. Просто не думала, что может быть иначе.

После предложения, сделанного на набережной почти три года назад, она еще полгода думала прежде, чем согласилась. Вика хотела быть уверенной, что действительно любит Ивана, а не заменяет им другого человека, как однажды сказал ей дед. Иван был достаточно терпелив и не настаивал на немедленном ответе.

Именно его бесконечное терпение к перепадам ее настроения, его верность, надежность и сыграли самую значительную роль в ее согласии. Самое главное, он ее действительно любит, что для любой женщины является одним из основных критериев, при принятии столь важного решения.

А еще Иван был надежен и умел зарабатывать деньги. Очень большие по советским меркам деньги. Намного большие, чем зарабатывал даже ее отец генерал и мать, работавшая в Моссовете. При этом, Иван каким-то образом удерживался на тонкой грани между полулегальным бизнесом и откровенным криминалом.

Хотя чем дальше — тем сильнее, эта грань размывалась. Происходило это прежде всего в глазах советского общества. То, что раньше было постыдным и зазорным, теперь стало вполне приличным и даже уважаемым занятием. Бывшие фарцовщики и спекулянты, стали кооператорами, торгующими вполне официально в расплодившихся повсюду коммерческих магазинчиках. В отличии от государственных магазинов, там купить можно было абсолютно все, только совсем за другие деньги, которых у большинства населения не было и близко. Жулики, которых раньше бы никогда не пустили на порог в Останкино, теперь во всю махали с экранов телевизоров руками и заряжали воду в банках, которая, казалось, лечила от всего на свете, кроме излишней доверчивости и глупости.

— Я вчера снова поругалась с Семеном Аркадьевичем. — сказала Вика, зачерпывая ложкой кашу и пытаясь накормить дочь. — Он опять хочет вырезать половину материала из моей статьи.

— Про что статья? — спокойно спросил Иван.

— Министерство сельского хозяйства. Точнее — выдача кредитов фермерам на выращивание сельхозпродукции. Там такая помойка творится, что просто волосы дыбом встают.

Иван молча отпил кофе.

— Опять коррупция? — без особого интереса уточнил он.

— Не «опять», а уже открытое воровство. — раздраженно ответила Вика. — Они выделяют прикормленным людям огромные кредиты, а потом списывают их на стихийные бедствия. Град, засуху или саранчу. Деньги оседают неизвестно где. А потом, все удивляются почему в магазинах пусто или почему такие высокие цены…

Она нервно убрала за ухо прядь волос.

— И самое мерзкое — все всё знают. Абсолютно все. Но никто ничего не делает.

Иван посмотрел на жену внимательнее.

За эти годы Вика изменилась. Исчезла девчоночья мягкость. Появилась резкость. Уверенность. Она стала красивее какой-то взрослой, жесткой красотой. Теперь в ней чувствовался характер. Она и раньше была характерной, но теперь в ней появилась настоящая жесткость.

— И что хочет твой редактор? — спросил Иван.

— Смягчить. Как всегда. Убрать фамилии. Убрать цифры. Убрать упоминание замминистра.

— Может он и прав.

Вика резко подняла глаза.

— Ты тоже считаешь, что нужно молчать?

— Я считаю, что сейчас очень непростое время. — спокойно ответил Иван. — Слишком умные и правильные люди, иногда нарываются на очень большие неприятности. Пусть тебя не обманывает эта трепотня о гласности. Есть круги, которые еще нельзя трогать. Да и, честно говоря, всегда будут неприкасаемые….

— Вот поэтому у нас все так и происходит. Все молчат, пока страну растаскивают по кускам.

Иван ничего не ответил. Он смотрел в окно поверх чашки кофе. Последние несколько дней внутри сидело тяжелое, липкое напряжение. Именно такое бывает перед большой дракой, когда еще ничего не началось, но ты уже чувствуешь — сейчас рванет. И тогда хочется путь уж быстрее все случится, лишь бы закончилось это мучительное ожидание.

Три дня назад, он отменил почти все встречи. Отправил своих людей с приказом «не отсвечивать».