Отморозок 11 - Андрей Владимирович Поповский

Предупредил начальника охраны сидеть тихо и не лезть ни в какие конфликты. Все точки обеспечить дополнительной охраной, так, на всякий случай. Даже машины приказал лишний раз не гонять по Москве.

Вика не понимала, к чему все неумолимо приближалось. Да и не должна была понимать. Иван бы тоже не понимал до конца, если бы не Юра. Он уже давно его предупредил, что в августе будет попытка переворота. ГКЧП.

— Они проиграют за три дня. Жаль конечно, что у них не получится, но и не может получиться. Не те люди взялись за это дело, да и страна уже не та. Этого не остановишь. Попробуешь — просто раздавит в лепешку — сказал тогда Юра, приехав в Москву по делам в очередной раз.

Тогда Иван слушал это с тяжелым ощущением нереальности. Но он уже несколько раз имел возможность убедиться, что Юра в таких прогнозах, которые, на самом деле, были точным знанием — не ошибается. Ни в чем. И от этого становилось по-настоящему жутко.

Одно дело было выслушать занимательную историю о переселении душ. Об их дружбе в другом мире и в другом времени. О том, что вскоре должно случиться со страной… И другое собственными глазами видеть, как неумолимо сбывается все то, о чем тогда говорил этот непостижимый для него парень…

Настя вдруг громко засмеялась и швырнула ложку на пол.

— Ну все. — вздохнула Вика. — Приехали.

Она поднялась из-за стола и подошла к телевизору.

— Хоть новости включу. С утра по радио какая-то ерунда идет.

Щелкнула кнопка. На экране сначала появилась рябь, потом возникло изображение сцены Большого театра. Заиграла музыка Чайковского. «Лебединое озеро».

Вика замерла. Несколько секунд она просто смотрела на экран, будто не понимая, что именно видит. Потом беспомощно посмотрела на Ивана.

— Ваня…

Он уже и сам все понял. Внутри будто что-то тяжело опустилось вниз. Вот и началось.

— Что-то случилось. — тихо сказала Вика.

На экране молча танцевали балерины.

— Господи… — выдохнула она. — Горбачев умер что ли?

Иван поставил чашку на стол.

— Не знаю. Сейчас скажут. — сказал он ровным голосом.

Но он уже знал. Точно так же, как знал и то, чем все закончится. От этого знания становилось не легче, а только хуже.

Потому что одно дело — слушать странные рассказы Юры про будущее и совсем другое — сидеть сейчас на собственной кухне и смотреть, как это будущее начинает свершаться на твоих глазах.

Из телевизора донесся сухой голос диктора:

— В связи с невозможностью исполнения Михаилом Сергеевичем Горбачевым своих обязанностей по состоянию здоровья…

Вика медленно опустилась на стул.

— Господи… Как это здоровья… Мы же не дураки… Это переворот?

Иван не ответил сразу. Он смотрел в экран очень внимательно. ГКЧП. Янаев, Крючков Павлов, другие. Какие-то все жалкие и совсем не похожие на тех, кто держит в руках власть… Все именно так, как говорил Юра. Все до мелочей.

Настя недовольно захныкала, требуя внимания. Вика машинально взяла дочь на руки, но продолжала смотреть телевизор широко раскрытыми глазами.

— И что теперь будет? — тихо спросила она.

Иван перевел взгляд на жену.

Потом на дочь.

Потом снова на экран, где шла трансляция выступления Янаева.

— Ничего страшного. — спокойно сказал он. — Скоро во всем разберутся…

Но внутри у него уже было холодное и тяжелое осознание происходящего. Никто ни в чем не разберется. СССР уже кончился. Просто большинство людей этого пока этого еще не поняли.

* * *

Телевизор работал негромко, но в кабинете стояла такая тишина, что голос диктора все равно звучал отчетливо и очень неприятно.

Вахо сидел в кресле, чуть подавшись вперед и не отрывая взгляда от экрана. За окном уже вовсю разгоралось августовское утро, но плотные шторы были задернуты и кабинет тонул в полумраке.

На экране показывали пресс-конференцию ГКЧП. Бледный Янаев читал текст заявления дрожащим голосом, время от времени опуская глаза в бумаги. Камера несколько раз крупно выхватила его руки, лежащие на столе. Пальцы заметно тряслись.

Вахо презрительно скривился.

— Мишку дурака давно скинуть надо было, — негромко сказал он. — Совсем страну распустил. Еще немного и Союз бы вообще по кускам растащили.

Он помолчал несколько секунд, продолжая смотреть телевизор.

— Но и эти трусы власть не удержат.

Стоявший у окна Фрол спокойно повернул голову.

— Думаете?

— Уверен. — Вахо кивнул на экран. — Ты на руки его посмотри.

Трясущиеся пальцы Янаева снова оказались в кадре.

— Они же сейчас сами себя боятся. А человек, который боится — власть не удержит.

Фрол подошел ближе к телевизору и несколько секунд молча смотрел на экран.

— За ними армия. КГБ. МВД.

Вахо коротко усмехнулся.

— Ну и что? Власть либо берут до конца, либо не лезут вообще. Если пошел на переворот — иди до крови. А эти уже заранее оправдываются. Чистенькими хотят быть для себя, для людей, для истории. Такие вещи в белых перчатках не делаются…

На экране кто-то из членов ГКЧП монотонно зачитывал очередное заявление о необходимости сохранить порядок в стране.

Вахо взял сигарету, затянулся и выпустил дым в сторону телевизора.

— Они сами не верят, что победят. Это видно.

Он немного помолчал, а потом резко спросил:

— Что там в Москве у Ивана?

— Все нормально. — спокойно ответил Фрол. — Я уже созванивался с ним с утра.

— И?

— На всех точках спокойно. Он дал распоряжение пока прикрыться, до прояснения обстановки. Усилил охрану. Стекла витрин приказал зашить фанерой, вроде ремонт.

Вахо медленно кивнул.

— Правильно сделал.

Он снова посмотрел на телевизор. Теперь показывали танки на улицах Москвы.

По экрану медленно ползла колонна бронетехники.

— Поздно они спохватились, — тихо сказал Вахо. — Уже распустили страну. Надо было лет пять назад порядок наводить, а то и раньше. Андропов мог еще… А теперь все…

Он замолчал.

Фрол внимательно посмотрел на шефа.

— Думаете, Союзу конец?

Вахо не ответил сразу.

Он долго смотрел куда-то мимо экрана, словно видел уже не телевизионную картинку, а что-то свое.

— Нет уже никакого Союза, Саша. — наконец спокойно сказал он. — Осталась только вывеска, и ее тоже скоро снимут.

Они замолчали. По телевизору продолжало идти официальное заявление ГКЧП. Но Вахо уже не слушал. Он сейчас думал совсем о другом. О деньгах. О власти. О людях. И о том, кто переживет то,