1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

война сломала подобным образом, но сумасшедшие обычно не осознают своё безумие с такой клинической ясностью. Я отчётливо понимал, что ситуация ненормальна, и это понимание как раз свидетельствовало о том, что с рассудком у меня всё в порядке.

Третий вариант я отбросил бы ещё вчера как полную чушь, ведь ещё вчера я был прагматичным военным, атеистом с двадцатилетним стажем, человеком, который верил в баллистические таблицы, тактические расчёты и интуицию, выкованную опытом. Мистика, паранормальные явления и переселение душ, всё это проходило по категории бабушкины сказки, и обсуждать подобные темы я считал ниже достоинства офицера.

Однако, вчера я и не умирал, а сегодня, если это можно было назвать сегодня, я сидел в чужом теле посреди незнакомого леса, и все мои прагматичные убеждения испарились с той же скоростью, с которой кровь вытекала из моей шеи в сирийской пустыне.

Поднялся на ноги. Тело оказалось лёгким, гибким и пружинистым. Я не почувствовал ни болей в пояснице, ни стреляющего защемления в левом колене, ни тяжести в плечах, ставшей моим постоянным спутником после третьего ранения.

Я ощущал себя так, будто скинул тяжёлый рюкзак, который нёс много лет, забыв, каково это ходить без груза.

Осмотрел поляну внимательнее. Лес был смешанный: сосны, ели, берёзы, короче, типичный лес для средней полосы России. Под ногами стелился мох, черничник и папоротник. Трава оказалась высокая, нескошенная, на стеблях серебрились капли росы. Утро, скорее всего раннее, солнце ещё не поднялось над верхушками деревьев, хотя небо на востоке, уже начинало светлеть.

На краю поляны я заметил тропинку, уходящую в лес. Рядом с тропинкой, прислонённая к стволу берёзы, лежал холщовый мешок, перевязанный бечёвкой.

Я подошёл и развязал его. Внутри обнаружился кусок серого хлеба, завёрнутый в тряпицу, головка чеснока, спички в жестяной коробочке, складной нож с деревянной ручкой и бумага.

Бумага была сложена вчетверо. Я развернул её и прочитал. Это оказался документ, написанный от руки, чернилами, на бланке с печатью. Справка, выданная сельским советом деревни Залесье Бельского района Смоленской области РСФСР на имя Мишина Алексея Петровича, 1925 года рождения.

В справке удостоверялось, что вышеназванный гражданин проживает по указанному адресу и является учащимся седьмого класса Залесской неполной средней школы. Дата выдачи — 7 мая 1941 года. Судя по виду, справка была новой, совсем недавно выданной.

Я перечитал справку три раза, затем сел на землю, прислонившись спиной к берёзе, и несколько минут просто смотрел на облака, которые медленно ползли по серому небу.

Шутка ли, я оказался в 1941 году, в Смоленской области Бельского района.

Странно, но паники я не почувствовал, наоборот, ощутил спокойную, гулкую пустоту, которая обычно наступает после того, как ситуация переходит все границы абсурда и мозг просто отказывается реагировать эмоционально, переключаясь в режим холодного анализа. Я знал это состояние не понаслышке. Оно приходило ко мне в самые тяжёлые моменты боя, когда эмоции становились роскошью, которую нельзя было себе позволить.

Итак, что мы имеем?

Я — подполковник Алексей Дронов, сорока двух лет, погибший от снайперской пули в Сирии, каким-то образом оказался в теле шестнадцатилетнего подростка Алексея Мишина из деревни Залесье Смоленской области. Совпадение имён я отметил автоматически. Хорошо, не придётся путаться.

Огляделся вокруг. С годом всё понятно, а вот какой сейчас месяц? Судя по состоянию растительности вокруг, май или начало июня.

— Смоленская область, — пробормотал себе под нос и выругался.

Я почувствовал, как мышцы на спине непроизвольно сжались, и по коже пробежал холодок. Каждый русский офицер, получивший образование в военной академии, знал, чем стал Смоленск летом сорок первого года.

Смоленское сражение — это два месяца непрерывных боёв, с июля по сентябрь, первая по-настоящему серьёзная попытка остановить немецкое наступление на Москву, в результате которого Смоленск был превращён в руины, насчитывались сотни тысяч погибших с обеих сторон. Немцы пошли дальше, а деревни и сёла Смоленщины, через которые прокатился огненный вал фронта и оказались под оккупацией, которая длилась более двух лет.

Бельский район, это западная часть Смоленской области. Если я правильно помнил географию, немцы выйдут к этим местам в первых числах июля, может быть, чуть позже. В запасе оставалось от трёх до пяти недель, при условии, что война начнётся 22 июня, как в известной мне истории.

Мысль о том, что реальность может быть другой, пришла следом. Я ведь понятия не имел, куда попал на самом деле. Само переселение сознания в чужое тело уже выходило за рамки физических законов, известных мне из школьного курса и армейской академии.

Если возможно невозможное, то, где гарантии, что история здесь течёт по знакомому руслу? Вдруг я попал не просто в прошлое, в совершенно другую реальность?

Впрочем, рассуждать об этом, сидя на мокрой траве с куском хлеба в котомке, было бессмысленно. Мне нужна была информация, а значит, необходимо было добраться до людей, до любого населённого пункта, где можно узнать точную дату и понять, что происходит в стране и в Мире.

Я встал, закинул котомку на плечо и пошёл по тропинке. Тело двигалось легко, шаг за шагом я привыкал к новым пропорциям, к тому, как работают эти молодые мышцы, пружинят колени, и ровно дышат лёгкие. Кирзовые сапоги были мне несколько великоваты, но с плотно обтянутыми портянками сидели более-менее устойчиво.

Я шёл и думал, это единственное, что я умел хорошо делать в ситуациях, когда контроль был утрачен.

Двадцать лет армейской службы научили меня двум вещам: сохранять ясную голову, когда вокруг царит хаос, и действовать исходя из имеющихся ресурсов, какими бы скудными они ни были.

Я шел, стараясь анализировать ситуацию. У меня было тело шестнадцатилетнего подростка, худого и невысокого, судя по тому, как болтался на мне пиджак. В котомке лежал кусок хлеба, нож, спички и справка, которая удостоверяла личность, только вот она никак не могла мне помочь при встрече с теми людьми, которые хорошо знали Алексея Мишина.

Тропинка вывела меня к ручью, чему я очень обрадовался, потому что в горле пересохло, как в Сирийской пустыне. Вода оказалась холодной, чистой, с лёгким привкусом торфа. Я напился, умыл лицо и впервые увидел своё отражение.

Из воды на меня смотрел худощавый подросток со скуластым лицом, серыми глазами и русыми волосами, спадающими на лоб. Обычное деревенское лицо, что встречаются на старых фотографиях в семейных альбомах, лицо поколения, на долю которого выпало самое страшное испытание в истории страны.

Я долго смотрел на это отражение, пытаясь найти в нём что-то от себя прежнего, от сорокадвухлетнего подполковника с жёстким