1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Мои нынешние глаза были мальчишескими, ясными, без той тусклой усталости, которая появляется после первого боя и больше никогда не уходит.

— Здравствуй, Алексей Мишин, — пробормотал я, глядя на своё отражение, — Прости, что занял твоё место. Я постараюсь прожить твою жизнь достойно… Ну, или свою новую жизнь. Я пока не разобрался, как это правильно назвать.

Тропинка за ручьём стала шире, превратилась в просёлочную дорогу с глубокими колеями, оставленными телегами. По обочинам росла крапива и лопухи, где-то далеко пропел петух, и этот простой, мирный звук резанул сердце с такой силой, что я остановился и несколько секунд стоял, закрыв глаза, просто слушая.

Петух. Деревня. Лес. Утро. 1941 год. Ещё мир. Ещё тишина. Я постарался не думать о том, что через несколько недель или дней, в зависимости от сегодняшней даты, эту тишину разорвёт грохот артиллерии, а через эти леса и поля хлынут танковые колонны вермахта.

Я знал, что произойдёт со Смоленщиной летом сорок первого. Знал из учебников, из лекций в академии, из мемуаров, которые читал в свободное время, которого у военного никогда не бывает достаточно.

Я помнил из истории, что группа армий «Центр», самая мощная группировка немецких войск, пройдёт через западные области России стальным клином, нацеленным на Москву.

Вторая и третья танковые группы Гудериана и Гота будут двигаться по сходящимся направлениям, замыкая гигантские котлы, в которых погибнут и попадут в плен сотни тысяч красноармейцев. К середине июля немцы выйдут к Смоленску.

Город будет окружён и сожжён. Бои продлятся до середины сентября, и именно здесь, на смоленской земле, блицкриг впервые споткнётся, впервые немецкая военная машина потеряет темп.

Я глубоко вдохнул, стараясь справиться с накатившей тяжестью, прокручивая в голове мысли. Два года оккупации, угон на работу в Германию, расстрелы, карательные экспедиции против партизан, в ходе которых сжигались целые деревни вместе с жителями. Смоленщина потеряла за войну значительную часть населения.

В справке, которую я нашёл, говорилось, что Алексей Мишин проживал в деревне Залесье. Я попытался вспомнить, слышал ли когда-нибудь это название.

Увы, в памяти ничего не всплывало. Деревень в Смоленской области было сотни.

Дорога вывела меня к опушке леса, и я увидел деревню. Она раскинулась в неширокой долине, по обе стороны небольшой речки, насчитывая примерно домов тридцать пять — сорок, которые вытянулись вдоль единственной улицы.

Это оказалась типичная русская деревня с бревенчатыми избами и огородами. На пригорке я заметил колодец-журавль, да потемневшее от времени здание правления с красным флагом на деревянном шесте и облупившейся вывеской: «Колхоз имени Кирова».

Рядом с правлением располагался длинный амбар и скотный двор, за которым виднелась кузница с чёрной трубой, пускавшей в серое небо ленивый дымок. У околицы, на выгоне, рядом с молодым клевером, паслись две коровы и несколько коз, которых караулил мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, сидевший на пне и строгавший палку.

Он увидел меня первым. Вскочил, прищурился и вдруг широко улыбнулся.

— Лёшка! Лёшка Мишин! Ты куда пропал? Тебя мамка со вчера ищет, вся деревня на уши встала!

Я остановился на расстоянии нескольких шагов. Мальчишка был рыжим, конопатым, в латаной рубахе не по размеру и босиком, несмотря на прохладное утро.

Он смотрел на меня с таким простодушным радостным любопытством, что я невольно ощутил укол совести: этот ребёнок приветствовал знакомого друга, а вместо друга перед ним стоял чужой взрослый мужчина в оболочке подростка.

— Здравствуй, — произнёс я и сразу отметил свой голос: мальчишеский, ломающийся, с характерной хрипотцой переходного возраста, голос, которым невозможно отдать команду роте и которого не послушается ни один солдат. Впрочем, солдат вокруг пока не наблюдалось.

— Ты чего такой бледный? — мальчишка подошёл ближе, разглядывая меня, — И глаза какие-то… Лёшка, ты чего? Заболел?

— Упал, — сказал я первое, что пришло в голову, — Головой ударился. Плохо помню, что было.

Это была стратегия, выбранная мгновенно, как выбираешь позицию для стрельбы, инстинктивно, опираясь на рельеф местности. Потеря памяти давала мне свободу манёвра: я мог задавать вопросы, не зная ответов, мог ошибаться в деталях быта, мог путать имена и лица. Для деревенского подростка, который ударился головой, всё это было бы естественно.

— Ого, — мальчишка посерьёзнел, — Надо дядьке Кузьмичу показаться. Он хоть и ветеринар, но в головах тоже маленько разбирается. У Федьки Косого в прошлом году тоже голова болела после того, как его жеребец копытом задел, так Кузьмич ему настойку какую-то давал, и всё прошло.

— Как тебя зовут? — спросил я осторожно.

Мальчишка округлил глаза.

— Лёшк, ты серьёзно? Это же я, Васька! Васька Столяров! Мы же с тобой вчера утром на рыбалку собирались на Вазузу, а ты ушёл в лес и пропал! Мамка твоя к нам прибегала, к председателю ходила, мужики тебя до темноты по лесу искали!

— Прости, Вась, — я постарался улыбнуться, — Правда, плохо помню, голова сильно болит.

Васька схватил меня за рукав и потащил в деревню. Я шёл рядом, осматриваясь и впитывая каждую деталь. Избы стояли добротные: пятистенки, рубленные ещё до революции, но ухоженные, брёвна подконопачены, завалинки засыпаны свежей землёй, палисадники обнесены жердяными заборчиками.

У крайнего дома старуха в тёмном платке сидела на лавочке и пряла шерсть на веретене. Она проводила нас долгим, внимательным взглядом выцветших голубых глаз.

Дальше по улице баба тащила на коромысле два полных ведра от колодца, расплёскивая воду по утоптанной тропинке. Стайка кур деловито расхаживала у крыльца соседней избы, рыжий кочет с переливчатым оперением и кроваво-красным гребнем стоял на верхней ступеньке, озирая свои владения с видом полководца.

Между домами сновали ребятишки — мелкие, чумазые, босоногие, в одинаковых серых рубахах. Двое мальцов волокли куда-то тяжёлое ведро, третий гнал прутиком упирающегося гуся. Где-то за амбаром лаяла собака, стучал топор, видимо, кто-то колол дрова.

Воздух пах навозом, свежим хлебом и яблоневым цветом, деревья в садах стояли ещё в бело-розовой пене, хотя лепестки уже осыпались на землю, покрывая её нежным пологом.

Эта деревня существовала вне моего времени. Здесь было электричество, я заметил столбы с проводами, тянувшимися вдоль улицы к правлению и клубу, но лампочки горели, судя по всему, через раз, и керосиновые лампы по-прежнему стояли на подоконниках большинства домов.

Водопровода и канализации не существовало. Средства передвижения: пара телег у правления, запряжённых лохматыми, коротконогими лошадками, да грузовик-полуторка с залатанным бортом, стоявший у кузницы на приколе, из-под которого торчали чьи-то ноги в замасленных ботинках.

Двадцать первый век, из которого я пришёл, казался отсюда такой же фантастикой, какой для моих современников казались бы межзвёздные перелёты.

Я