Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

долге и захлопнул створку. Чуть дальше, в устье переулка, куда падал только отсвет от жаровни, двое молча били третьего и то, как спокойно наносились удары, говорило мне о них больше, чем любые расспросы. Прохожие обтекали этот переулок, никто не поворачивал головы.

— Травки от хвори, добрые люди, — забормотал сбоку сухой старик с лотком, пристроившийся к нашей повозке так ловко, что оказался почти под колесом. — От той самой, что нынче по Подолу гуляет. Кашель чёрный, жар к ночи, пятна под мышками. Пять медяков пучок, зато поутру встанешь на ноги. А коли надо иное, — он понизил голос и приподнял край тряпицы, — есть корешок, что дар пробуждает. У кого дара отродясь не было, у того по третьей луне откроется, чем угодно поклянусь.

Алекс, шедший рядом повернул голову, посмотрел на лоток дольше, чем требовалось, и хмыкнул так, что старик сразу отступил на полшага.

— Пучок у тебя из бузины с крапивой, — сказал рыжий лекарь спокойно, будто зачитывал опись. — А корешок твой чудесный есть высушенный лопух, крашенный ореховой скорлупой. От кашля не поможет, поскольку кашель у вас тут идёт от сырости и скученности, а вот брюхо ты человеку расстроишь надёжно.

Старик не обиделся и даже не смутился, а лишь пожал плечами и отстал, тут же пристроившись к следующей телеге, где ту же самую речь запел сначала, слово в слово. Я проводил его взглядом и подумал, что человек этот стоит здесь каждую ночь по многу лет, и что за эти годы он выучил своё ремесло не хуже, чем я выучил своё, и что торгует он не бузиной, а надеждой, за которую в таком месте всегда найдётся пять медяков.

Впереди у стены дома валялся пьяный, наполовину сползший в водосточную канаву. Кто-то заботливо повернул ему голову набок, чтобы не захлебнулся, и на этом забота закончилась. Возле каменной тумбы стояли трое в глубоких капюшонах и разговаривали, наклонившись друг к другу, а когда мимо них по мостовой прошли четверо стражников в синих кафтанах, разговор оборвался сам собой, трое разошлись в разные стороны так плавно, что это выглядело продолжением беседы. Я приметил, как менялась улица там, где проходил патруль. Голоса возле жаровен опускались до бормотания, крикун у дверей таверны находил себе неотложное дело внутри, лоточники поворачивались боком и начинали перекладывать товар. Волна тишины катилась перед синими кафтанами и смыкалась за ними, но через десяток секунд после их прохода улица снова становилась прежней.

Всё это было мне знакомо. Не по этому городу, разумеется, а по общему устройству любого места, куда я попадал с тех пор, как начал жить эту жизнь. Вересковый Оплот делил людей на тех, кто жил у частокола, и тех, кто жил на холме. Чёрный Замок ставил белые дома с черепицей наверху и сваливал беженцев с ополченцами вниз, где стоки текли по улицам. Ферро-Акудо поднимал мастеров ярусами от порта к Цитадели, и чем выше поднимался человек, тем чище становился воздух вокруг него. Соль-Арк делал то же самое, только с тем масштабом, какого я прежде не встречал, и оттого расслоение здесь ощущалось физически, как перепад давления при спуске в шахту. Нижний ярус собирал в себя всех, кому не хватило места выше, и мешал в одну массу тех, кто делал тёмные дела по призванию, тех, кто делал их по нужде, и тех, кто просто родился на этой мостовой и не нашёл лестницы наверх. Причина у каждого была своя, и большинство этих причин не имело отношения к вине этих людей.

Я дождался, пока следующий патруль пойдёт нам навстречу, и шагнул наперерез старшему, держа руки на виду.

— Прошу прощения, почтенный. Мы нынче въехали через ворота, идём искать ночлег. Не подскажешь ли, где здесь гостевой дом, и лучше бы не в этом квартале, а повыше.

Стражник остановился и оглядел нас без спешки. Взгляд его прошёл по повозке, по мешкам, задержался на Ульфе, затем на перевязанной руке Торна, затем вернулся ко мне и стал внимательнее.

— Повыше, значит, — сказал он. — Верно рассудили. Тут ночевать вам не след, тут вас к утру и без сапог оставят, и без телеги. Держитесь этой улицы прямо, никуда не сворачивая, версты три вверх, покуда не упрётесь в стену со сторожевыми башнями. Там вход в Пояс, там же караул. Только вот что, — он поднял палец, — бумаги держите за пазухой. Нынче строже прежнего. В Пояс кого попало не пускают, а по военной поре и подавно. Спросят подорожную, спросят, куда идёте и к кому. Соврёте — вернут сюда, и ночевать будете под забором.

— Бумаги при мне, все с печатями, — ответил я. — Благодарю за добрый совет.

— Совет дешёвый, — хмыкнул он и пошёл дальше, а тишина покатилась перед ним по улице.

Эйра подошла ближе и взялась за борт повозки, будто ей понадобилась опора. Она держала лицо ровным, как держала всегда, и всё же я видел, что глаза у неё бегают быстрее обычного, перескакивая с одного пятна света на другое.

— Сколько же здесь народу, — сказала она негромко. — Я думала, Ферро-Акудо большой город. В праздничный день на нижних ярусах было не протолкнуться, и мне это казалось краем возможного. А тут ночь на дворе, и всё равно людей столько, что дышать нечем.

— Здесь одних только постоянных жителей больше трёх сотен тысяч, — сказал я. — Весь Иль-Ферро вместе с деревнями поместился бы в одном этом квартале, и ещё осталось бы куча места.

Она помолчала, глядя, как впереди двое грузчиков катят по мостовой бочку, объезжая лежащего пьяного.

— На Гряде я знала в лицо каждого на острове, — сказала она. — Всех до единого, включая младенцев. Здесь я не узнаю никого и никогда. Это странное чувство.

— Это удобное чувство, — сказал я. — Здесь и нас никто не знает.

Она подумала и кивнула, в её лице что-то отпустило.

Торн ехал на повозке, привалившись спиной к свёрнутым кожам, и смотрел на улицу. Лицо у него оставалось мрачным, но я приметил, что он смотрит не в пустоту, а именно на людей, ведёт взглядом за каждым, кто попадается на глаза, и что время от времени уголок его рта чуть подрагивает. Он явно ловил здесь что-то своё.

Как раз в этот миг у дверей питейной, откуда несло кислым пивом, дородная баба в переднике