Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

поверх юбки размахнулась и влепила невысокому мужичку такую пощёчину, что звук долетел до нас через всю ширину улицы. Мужичок сделал два шага назад, взмахнул руками, будто хотел удержаться за воздух, и грузно сел в лужу, из которой во все стороны плеснуло чёрной жижей.

— Ах ты стерва! — заорал он, отплёвываясь. — Ах ты змея подколодная!

Баба неторопливо подобрала юбку, шагнула к нему и занесла руку снова.

— Поговори у меня, — сказала она с обстоятельностью, с которой мастер примеряется ко второму удару молотом. — Раз с первого раза не доходит, так я тебе и второй отпущу, и третий, покуда не уложится.

Я усмехнулся и повернул голову. Торн смотрел на меня, и в его глазах стояло что-то живое. Мы встретились взглядами, он едва заметно качнул головой, будто говоря, что нигде в мире ничего не меняется.

А Ульф уже бежал через улицу.

Я не успел его окликнуть. Великан обогнул повозку, перемахнул через сточную канаву в один шаг и оказался возле сидящего мужичка прежде, чем тот успел сообразить, что вокруг стало темнее.

— Ульф поможет! — прогудел он, наклоняясь и подхватывая мужичка под мышки. — Ульф поможет, дядя. Ты держись за меня, я тебя подниму.

Баба замерла с занесённой рукой. Мужичок задрал голову, глаза у него сделались круглыми и белыми, как две луны, потому что над ним стояла гора в человеческом облике, заслонившая собой и вывеску, и факел, и половину неба. Он поднялся, поддерживаемый под локти, весь облепленный грязью, с которой на камни стекала чёрная вода, и от него понесло так, что даже здешний воздух показался чище.

— А ну отойди от меня, — выговорил он дрожащим голосом, упираясь ладонями в широченную грудь. — Отойди, верзила ты этакий, чего тебе надо, я тебя знать не знаю!

— Ульф помочь хочет, — терпеливо объяснил великан. — Дядя упал. Дядю надо поднять.

Вокруг уже собирались зеваки, кто-то придержал за плечо приятеля, чтобы тот не пропустил представление. И вот тут Пыху всё это перестало нравиться. Зверёк на плече Ульфа, до того тихо сидевший тускло-рыжим комком, вдруг вспыхнул, будто в него плеснули маслом, шерсть его пошла оранжевыми волнами от лап к загривку, и он затрещал сухо и зло, разбрасывая искры, а потом принялся пищать на мужичка и на бабу так, что передние ряды зевак подались назад.

— Тише, тише, Пых, — забормотал Ульф, торопливо снимая его с плеча и укладывая в ладони. — Обжёг ты меня, больно ведь. Не надо, они не злые, они просто ругаются. Тише.

Он подул на зверька, как дуют на угли, и Пых, потрещав ещё немного для порядка, начал гаснуть и вскоре снова стал похож на обычную толстую мышь, только усы у него ещё подрагивали.

— Чудик какой-то, — сказал кто-то из толпы.

— С огнём мышь, с огнём! Видали?

Позади громко, во весь голос, захохотал мужской бас, и следом засмеялись ещё двое.

Я перешёл улицу, взял Ульфа под руку повыше локтя и мягко развернул к повозке.

— Пошли, пошли, Ульф, — сказал я. — Дядя уже стоит, дальше он сам.

— Ульф хотел помочь, — сказал великан, оглядываясь.

— Знаю. Ты и помог. А теперь пойдём, нам ещё три версты в гору.

Дальше мы пошли молча, потому что каждый из нас смотрел по сторонам и будто складывал внутри себя первое представление о городе, в котором нам предстояло жить. Улица тянулась вверх, дома по сторонам становились чуть выше и чуть плотнее прижимались друг к другу, и по мере того как мы поднимались, ночной шум делался тише, будто густота нижней жизни стекала обратно к реке.

Эйра шла рядом с повозкой, положив ладонь на борт, и я видел, что ей нехорошо. Она не сказала ни слова с той минуты, как мы миновали питейную, держала плечи чуть сведёнными и время от времени поднимала взгляд на верхние окна, из которых на мостовую падали жёлтые квадраты света. Человеку, выросшему на острове, где все лица знакомы с рождения, здешняя толчея должна была казаться чем-то вроде постоянного шторма, от которого негде укрыться, и я допускал, что сейчас в её голове ворочается вопрос о том, стоило ли покидать Иль-Ферро ради вот этого. Заводить об этом разговор было рано. Человеку нужно время, чтобы привыкнуть к новому воздуху, и лучшее, что можно для него сделать, это идти рядом и не лезть с утешениями, которые он всё равно не примет.

По пути нам попалось несколько травных лавок, и эти уже не имели ничего общего со стариком, торговавшим крашеным лопухом. Ставни у них были закрыты, а работа внутри шла. Я улавливал через щели тёплый пар, запах вываренного корня и той горькой сушёной травы, которую Алекс называл полынью на изломе. Возле одной двери стояли корзины с обрезками стеблей, и по тому, как ровно были срезаны концы, я понял, что там сидит человек, знающий своё дело. Травники нужны всем и всегда, в любом городе, при любой власти, в мирное время и в военное, и здешние работали ночами, потому что днём им, видимо, некогда.

Кузниц я так и не увидел, хотя высматривал их всю дорогу. Ни одного знакомого отсвета из-под ставней, ни одного звука, который ни с чем не спутаешь. Это меня удивило, потому что простому люду нужен простой товар, и никто из живущих внизу не потащится в верхние кварталы за подковой или дверной петлёй, чтобы платить втрое. Значит, кузницы здесь были, просто стояли в стороне от главной улицы, где-нибудь во дворах и тупиках, поближе к воде и подальше от чужих глаз. Я решил, что найду их позже, потому что хотел поглядеть на кузнецов нижнего города, и разузнать о нем получше. А от кого лучше узнать о городе, как не братьев по оружию?

Ещё я ощущал это место иначе. Воздух здесь был почти пустым. После Иль-Ферро, где Огненная Ци стояла в камне и в дыму так плотно, что дышать ей было почти как есть, Соль-Арк казался выветренным, вытоптанным местом. Причина была понятна. Сила собирается там, где её собирает сама земля, у жил руды, в жерле вулкана, в глубоких водах, в старых лесах, куда за сотни лет не заходил человек. Там она копится десятилетиями, никем не тронутая, и оттого течёт густо. Город же строится на расчищенном месте, обкладывается камнем, вырубает вокруг себя всё живое на много вёрст, а