Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

потом триста тысяч человек, дышащих одним воздухом, тянут из него понемногу, каждый по капле, сами того не зная. Капля к капле, год к году, и через несколько столетий остаётся сухая взвесь, годная только на то, чтобы не умереть. Практику здесь не расти. Значит, придётся выбираться за стены, к реке или в дубравы, что мы проезжали днём пути назад, и там наверстывать, а заодно и отдыхать от этой бесконечной суеты, которая уже сейчас стучала у меня в висках.

Стена среднего яруса выросла перед нами внезапно, из-за поворота, и оказалась куда основательнее, чем я ожидал от внутренней городской ограды. Ворота были узкими, всего в одну телегу, и перед ними стояла стража, вдвое многочисленнее той, что мы видели внизу.

Разговор пошёл по знакомому кругу. У меня спросили подорожную и прочли её при свете фонаря, потом спросили письмо и прочли его тоже, потом позвали старшего, и старший перечитал оба листа сначала. Нас пересчитали, оглядели каждого, заглянули под полог повозки и переворошили мешки с инструментом, причём один из стражников долго вертел в руках клещи, будто надеялся обнаружить внутри них тайник. Про Торна спросили отдельно, про Алекса спросили дважды, про Пыха не спросили вовсе, но косились на него все. Мне трижды повторили, что после первого боя Часов я обязан явиться в Серый Дом со стороны Круглой площади, и всякий раз повторяли так, будто до меня не доходило с предыдущего. Под конец старший назвал улицу и дом, где нам следует остановиться, и назвал это советом, хотя по тону было ясно, что выбора мне не оставляют.

— Там и живите, покуда лист не выправите, — сказал он, возвращая бумаги. — Хозяин каждое утро подаёт список постояльцев квартальному. Так оно и вам спокойнее, и нам понятнее, где вас искать, коли понадобитесь.

— Понимаю, — ответил я. — Мы люди тихие, искать нас долго не придётся.

— Все так говорят, — сказал он и махнул рукой, чтоб поднимали брус.

За воротами город переменился. Я почувствовал это раньше, чем разглядел, потому что первым исчез запах. Кислая вонь стоков, стоявшая внизу, распалась на отдельные вещи, и каждая из них была понятной и не оскорбительной: дым очагов, конский навоз, мокрый камень, откуда-то из-за угла тянуло свежим хлебом, значит, ночная пекарня уже растопила печь. Помои под ноги тут не выливали. Вдоль стен домов шли выложенные камнем канавки с наклоном к решёткам, и по ним всё уходило куда-то вниз, под мостовую, в те самые каналы старой реки, о которых мне рассказывали ещё в Валь-Ардоре. Для огромного города — это была неожиданная опрятность.

Дома стояли добротные, в два и три этажа, каменные до половины и деревянные выше, с крепкими ставнями и стёклами в окнах, что само по себе говорило о достатке хозяев. Здесь явно жили мастера с клеймом, торговцы средней руки, писцы, лекари, все те, кто уже выбрался наверх и держится за своё место обеими руками. Жизнь и тут ещё не улеглась, по улицам ходили люди, у перекрёстка кто-то громко торговался о цене за телегу дров, но эта жизнь имела совсем другой звук, ровный и не опасный, и я нигде не увидел ни тени в капюшоне, ни драки, ни лежащего в канаве.

Мы свернули на перпендикулярную улицу, названную стражником, и прошли мимо двух трактиров подряд. Из первого доносился обычный пьяный гул, зато во втором играли живую музыку, я разобрал скрипку, дудку и что-то щипковое, а сквозь распахнутое окно второго этажа было видно, как в жёлтом свете кружатся пары и мелькают поднятые руки. Ремесленные лавки все стояли закрытыми, со спущенными вывесками и запертыми ставнями, работали только те немногие, кто торгует нужным в любой час: свечник, водонос со своей бочкой на колёсах да старуха с корзиной пирогов, стоявшая под фонарём с видом человека, который простоит здесь до рассвета.

Гостевой дом мы увидели издалека. Он оказался длинным двухэтажным строением с высокой треугольной крышей, крытой тёмной черепицей, и был выстроен так, что я невольно задержал взгляд. Белёные стены его расчерчивали крест-накрест тёмные деревянные балки, образуя строгий рисунок, и всё это вместе выглядело чище и веселее соседних домов. Над дверью висела вырезанная из доски вывеска, а половина окон ещё светилась.

Возница натянул вожжи.

— Тпрру. Стой, милые.

Он слез с облучка, обошёл повозку, оглядел дом, потом улицу в оба конца, будто прикидывал, где развернуться.

— Прибыли, — сказал он сухо. — Сгружайте, что ваше. Я тут стоять не стану, за постой платить не буду, монету берегу. Выеду в Нижний да у ворот переночую в повозке, не впервой.

— Понял, — сказал я. — Сейчас всё сделаем, задерживать не станем.

Мы взялись разом, разгрузка заняла немного времени. Ульф стаскивал мешки с инструментом по два, Эйра принимала короба, Алекс сам снял свою поклажу со склянками и поставил её отдельно, подальше от чужих ног. Торн слез сам, отказавшись от помощи, и придерживал левой рукой то, что подавали ему сверху. Я складывал всё под стеной, у крыльца, и попутно прикидывал, куда мы денем это добро внутри, потому что кузнечного инструмента у нас набралось столько, что в обычную комнату он поместился бы только без постояльцев.

— Спасибо тебе, — сказала Эйра вознице, когда повозка опустела.

Тот молча кивнул и полез на облучок.

Я догнал его и протянул серебряную монету.

— Возьми сверх уговорённого. Довёз ты нас честно и быстро.

Возница взял монету, повернул её к свету из окна и посмотрел на меня с искренним удивлением, будто я сделал что-то, чему в его опыте не находилось объяснения.

— Благодарствую, добрый человек, — сказал он, голос у него потеплел. — Нечасто нынче встретишь такое великодушие. Обыкновенно норовят ещё и урвать под конец, дескать, дорога вышла короче, чем сговаривались.

— Доброй тебе дороги, — сказал я. — И тихой ночи у стены.

Он спрятал монету за пазуху, тронул вожжами, и повозка покатилась вниз по улице, громыхая пустым кузовом. Мы остались стоять на мостовой возле крыльца, впятером, среди сваленных мешков и коробов, под белой стеной с чёрными балками и под тёплым светом, падающим из окон второго этажа.

Внутри нас встретил хозяин заведения, а вернее сказать, тот, кого здесь называли смотрителем постоя, — сухопарый человек лет пятидесяти в кафтане, с толстой книгой на конторке и с той приветливостью, за которой ясно читается привычка считать деньги гостя раньше, чем гость успеет сесть.