Да будет Княжество - Владимир Пайлодзе

дружинников, взведя над головой тяжелую секиру, с яростным ревом бросился на ближайшего пятнистого человека. Тот даже не пошевелился. Не сделал шага назад, не поднял щита. Просто лениво вскинул руку с черной железкой, и сухую тишину леса разорвал короткий, хлесткий звук — будто пастух со всей дури хлопнул кнутом.

Варяг споткнулся на бегу и рухнул плашмя, подняв тучу брызг из лужи. Меч вывалился из ослабевших пальцев. В самой середине его кованой грудной пластины зияла аккуратная круглая дыра. Маленькая, с идеально ровными, опаленными краями. Из нее не бежала кровь — она просто дымилась.

Хельги, застыв на мгновение, похолодел до самых печенок. Он понял всё. Это был не бой. Это была не славная сеча, где можно умереть с честью и попасть в Вальгаллу. Это был хладнокровный, механический забой скота на скотобойне. И в этот раз скотом были они.

И сотник побежал.

Он с грохотом швырнул под ноги свой верный клинок, отбросил тяжелый кованый щит, позабыл про варяжскую гордость и варяжскую честь. Он бежал прочь, ломая ногти, спотыкаясь о скользкие еловые корни, в кровь царапая лицо о колючие ветки, задыхаясь от безумного, животного страха и палящего стыда.

За его спиной, хрипя от ужаса, торопливо улептывали еще двое — рядовой ратник Торкель и перепуганный древлянин-проводник, которого они силой притащили из Киева.

Остальная элитная сотня Свенельда осталась в Полесском лесу. Навсегда.

Киев. Палаты воеводы Свенельда. Утро следующего дня.

Торкель стоял перед своим предводителем, едва удерживаясь на ногах от страшной усталости. Его дорогая кольчуга была безжалостно разорвана на левом плече, лоб рассекала глубокая корка засохшей крови, а грязные руки дрожали столь крупной, постыдной дрожью, что он вынужден был прятать их за спину, судорожно сжимая кулаки.

Свенельд сидел на своем резном дубовом кресле неподвижно, словно каменное изваяние. Кубок с утренним хмельным медом стоял перед ним на столе, нетронутый со вчерашнего вечера.

— Сколько парней вернулось к воротам? — голос старого воеводы упал до зловещего шепота.

— Двое, Воевода… — Торкель едва ворочал распухшим языком. — Только я... да проводник лесной, смерд.

— Из сотни? — Свенельд не шевельнулся.

— Из сотни, воевода. Все там легли.

Воевода долго смотрел на выжившего ратника. В его серых глазах пока не было привычной грозовой ярости. Только ледяное, бездонное, давящее ожидание.

— Расскажи мне всё. Каждое мгновение. Без утайки и прикрас.

И Торкель заговорил. Он рассказывал долго, захлебываясь словами, путаясь в очередности, постоянно перескакивая с засады на горящие телеги. Он с ужасом в голосе говорил о невидимых тенях, о черных стрелах, бьющих без промаха из чащи, о странных людях в масках и о том самом звуке... Коротком, сухом хлопке, после которого крепкие мужчины с глухим стуком валились в грязь, унося в могилу аккуратные сквозные дыры в железных доспехах.

Свенельд слушал, не перебивая, не издав ни единого звука. Его суровое лицо казалось высеченным из гранитной глыбы.

— До каменных стен дошли? Город этот видели? — спросил он, когда Торкель окончательно иссяк и замолчал, шумно дыша.

— Какой, к лешему, город?! — Торкель сорвался на истошный, безумный крик, теряя всякое уважение к старшему. — Воевода Свенельд, мы едва души свои из того ада унесли! Мы и близко никакой стены не видали! Нас резали в глухом лесу, как беззащитных ягнят на пастбище! Мы врага даже в лицо не разглядели!

Свенельд поднялся. Медленно, плавно, всем своим огромным ростом. Так поднимается матерый вожак стаи, почуявший чужой, сильный след на своей тропе.

— Это древляне, — ровно, весомо отчеканил он, упрямо цепляясь за привычный мир. — Обычные лесные смерды. Научились прятаться в топях. Наняли каких-то степных лучников или варягов-изгоев. Неважно.

— Воевода, умоляю, услышь меня! Это не древляне! — Торкель окончательно обезумел от страха, падая на колени. — Лесные люди не умеют так разить! Это не люди вовсе... Это тени! Демоны из преисподней, которых они призвали!

Свенельд ударил его. Всего один раз, коротко, наотмашь, тяжелой открытой ладонью прямо в бледное лицо.

Торкель кулем отлетел к стене, с глухим стуком приложился затылком о бревенчатый сруб и медленно сполз на медвежью шкуру, оставив на светлом дереве грязный кровавый след от разбитых губ.

— Ты просто струсил, сопляк, — тихо, но с леденящим презрением бросил над ним Свенельд. — Вот и вся твоя тайна. Трусливые псы всегда видят колдовство и демонов там, где другие мужчины видят обычного врага из плоти и крови. Собирай мне войско. Пятьсот лучших гридней из старшей дружины. Кольчуги проверить, мечи наточить. Лично поведу рать. Мы выжжем это гнездо до последнего младенца.

Торкель с трудом поднял окровавленную голову. В его разбитом рту густая юшка мешалась со слюной, капая на воротник. Он посмотрел на старого воеводу взглядом, полным искренней, гробовой жалости:

— Воевода… Не ходи туда. Заклинаю всеми богами... Не ходи.

Но Свенельд его уже не слышал. Он развернулся и размашистым шагом покинул палату. И тяжелые шаги его кованых сапог отдавались по половицам глухо и страшно, точно удары кузнечного молота по наковальне.

Интерлюдия. Всевидящее око.

Интерлюдия. Всевидящее око.

Осень в Полесье вступала в свои права. Лес вокруг Златого города оделся в багрянец и золото, а утренний туман стелился по низинам густым, холодным молоком. Воздух пах прелой листвой, дымом из печных труб и чем-то ещё — тем неуловимым запахом надвигающейся бури, который чувствуют не только люди, но и звери. Птицы в этот день пели реже, собаки нервничали, а кони в табуне постоянно прядали ушами, поглядывая на запад.

В трёх километрах от западной стены, в самом сердце глухого, непролазного ельника, где вековые деревья стояли так плотно, что между их стволами едва мог протиснуться человек, сидел Молчан. Рядом с ним, слившись с мшистым пнем, застыли ещё двое древлянских следопытов — молодые парни из рода Стояна, которых Молчан лично обучал искусству дозора. Они не смотрели на тракт — тракт был закрыт «глазками». Их задача была другой: перекрывать глубокие лесные тропы и болотные переходы, куда техника не доберётся, а камеры не добьют.

Молчан лежал на животе, прижавшись щекой к холодной