Реликтомант - Аристарх Риддер

Часы уверяли, что на дворе глухая ночь. Солнце над головой уверяло в обратном и висело уже за полдень, кренилось к закату.

По-нашему прикинуть, часа четыре до темноты осталось. По-здешнему судить я ещё не наловчился.

Так что в одном телефон не соврал: времени было в обрез.

Сидеть на холме и ждать, пока само рассосётся, — занятие для дураков. Внизу деревня. В деревне, глядишь, люди. Или хоть зацепка, куда меня занесло.

Только сперва вооружиться надо. А то мало ли какие тут люди.

Вернулся в гараж. Топор со стены взял и сунул за пояс. Прихватил фонарь побольше: день днём, а вдруг задержусь. В холщовую сумку кинул аптечку и моток верёвки. Нож и без того в кармане.

Сунул туда же початую пачку галет. Булычу на перекус.

Больше грузиться не стал. Весь гараж на горбу не утащишь, да и незачем.

Ворота запер на всякий случай. Если я никого не вижу, это ещё не значит, что никого тут нет. Хотя Булыч бы со мной не согласился. Он частенько считает, что если голову за занавеску сунул, то спрятался.

Тронулись.

Тропа сбегала с пригорка к деревне. Хоженая, натоптанная, а всё же неправильная. Я не сразу смекнул чем.

Потом дошло. Колеи. Две колеи от тележных колёс, узкие, глубокие, а между ними копыта. Лошадиные, поди. И ни единого следа шины. Ни тракторной, ни велосипедной, никакой.

Небо тоже было не наше. Голубое, да с прозеленью по краю, самую малость, но заметно и на северное сияние не похоже. Я на него поморгал. Небо не передумало.

Трава по обочинам росла вперемешку: тут вроде подорожник, а рядом кустится что-то незнакомое, с голубыми звёздочками цветов. Булыч сунулся понюхать, фыркнул и стал обходить стороной. Что пёс чует носом, того человеку и глазом не разглядеть.

Шёл и ловил себя на том, что считаю дома, прикидываю машинально, сколько тут прежде жило народу, куда всё делось и отчего запустело, и сам себя одёргиваю, потому что для меня это сейчас точно не главное.

Но привычка есть привычка: попал на новое место, сразу гляди, где вода, где стены потолще, откуда ждать беды. Армейское. Не вытравишь.

Деревня встретила молчанием.

Дома стояли с закрытыми ставнями, кое-где ставень висел на одной петле. Заборы покосились, но держались. Крыши целые, только на паре провалились вовнутрь. Так выглядит брошенное жильё через год-другой: уже пусто, но ещё не труха.

Ни дымка над трубами, ни живой души. Ветер таскал по улице сухую былинку, и это были все здешние события.

Булыч трусил у ноги, прижав уши. Маленький хвост-бобтейл, которым он обычно слегка вилял, сейчас был поджат и даже не шевелился.

Улица вывела на площадь. Утоптанная земля, две кривые лавки, колодец с обвалившимся срубом посерёдке.

И тут Булыч вздрогнул и встал как вкопанный. Будто врос в землю. Уши прижал, загривок дыбом, а из глотки полезло низкое ворчание. То самое, каким он поднял меня ночью. Только злее.

— Ты чего, — начал я.

И осёкся.

Через всю площадь была растянута звезда-пентаграмма. Огромная, шагов двадцать в поперечнике, о многих концах, с кругами и закорючками внутри, каких я сроду не видал и видеть, пожалуй, не желал. Нарисована бурым.

Я подошёл ближе, потянул носом и пожалел.

Железо и кислая гниль. Кровью тут пахло, и не первой свежести, с бойни знакомый дух. Ею и рисовали. Крови ушло много.

А по лучам звезды стояли столбы. К столбам были привязаны люди.

Живых я насчитал с десяток и сбился. Большинство обвисло на верёвках без памяти. Одна девчонка в разодранном платье ещё держалась на ногах. Увидела меня и замычала сквозь кляп, забилась.

Булыч зарычал в голос.

Я перехватил топор поудобнее.

Ну, здравствуй, новый мир. Гостеприимный, ничего не скажешь.

Глава 2

К столбам я пошёл не сразу.

Сперва постоял, послушал. Мало ли, вдруг те умельцы, что развели тут всю эту красоту, ещё топчутся где-то поблизости и любуются на дело рук своих. Но площадь была пуста, если не считать привязанных, а Булыч, хоть и рычал не переставая, смотрел не по сторонам, а вниз, на бурую звезду под ногами, будто она живая сама по себе и может при случае куснуть.

Девчонка в разодранном платье мычала и дёргалась, не сводя с меня глаз. Из всех она одна ещё держалась на ногах и, судя по осмысленному взгляду, соображала. С неё я и начал.

— Тихо. Свои, — сказал я, хотя какие мы с ней свои, это, положим, ещё вопрос.

Перед тем как помогать, я долго не думал. По какой бы причине людей так не развесили, а подобные методы я в любом случае не одобрял. Да и на разбойников-рецидивистов они не походили.

Кляп девице затянули на совесть, узел я поддел кончиком ножа и распустил. Верёвки на запястьях оказались добрые, пеньковые, в палец толщиной, так что резал я их в три приёма и всё косился, не пережали ли ей руки насмерть.

Не пережали. Кисти были в ссадинах, на левом предплечье виднелась рана, длинная и уже подсохшая по краям, но крови она в своё время отдала прилично. Кто-то возил по этой руке чем-то острым, и не один раз.

Освободившись, девчонка не кинулась мне на шею, не разрыдалась и не осела в обморок, чего я, признаться, немного опасался. Вместо этого она отступила на шаг, выпрямилась, насколько позволяло измотанное тело, и присела в некое подобие поклона.

— Приношу вам свою глубочайшую благодарность, — выговорила она, и голос дрожал, а слова она подбирала так, будто нас минуту назад представили друг другу на балу. — Элеонора Амалия Генриетта фон Эшенбах, дочь и наследница дома Эшенбахов, к вашим услугам.

Час от часу не легче. Стоит по колено в чьей-то засохшей крови, в платье, которое впору выбрасывать, а титулуется так, что впору записывать.

— Эля, значит, — подытожил я.

Она осеклась на полуслове. Приоткрыла рот, явно намереваясь поправить наглеца, но так ничего и не нашлась сказать. Похоже, за всю её жизнь никто ещё не проделывал с её именем такого варварства, и оно застало барышню врасплох крепче, чем это могли бы сделать любые разбойники.

— Никифор, — представился я, пока пауза не затянулась. — Или просто Ник, если длинно. Церемонии потом, сейчас не до них.

Тут её взгляд наконец сполз с меня на Булыча, и с барышней приключилась новая беда. Она попятилась, вжалась