Магазин волшебных питомцев 4 - Сергей Шиленко

— Упаковано! — отрапортовал Архимед, звонко щёлкнув клювом прямо над моим ухом. — Посылка ушла! Почта работает!

Я выпрямился и отряхнул джинсы. Остался последний пассажир. Открыл дверь санузла. Внутри царил арктический холод. Пол в углу покрывала толстая корка льда. В центре этого великолепия гордо возвышался Шкипер. Ледяной императорский пингвин окинул меня надменным взглядом.

— Ваше величество, прошу проследовать в апартаменты, — я слегка поклонился, а затем протиснулся в ледяной грот, отправляя гордую птицу в Питомник.

— Мороз! — поёжился Архимед, пританцовывая на моём плече. — Сосульки! Птичка мёрзнет!

— Все собраны, — я улыбнулся, почесав какаду по белой грудке. — Выдвигаемся на рынок.

* * *

Птичненский рынок, как обычно, бурлил, шумел и пах. Гул толпы, лязг тележек, крики продавцов и монотонное бормотание старого радио, повешенного на столб у входа. Весеннее солнце прогрело асфальт. От прилавков с едой поднимался густой, маслянистый пар.

Чебуречная стояла прямо у поворота к торговым рядам. Жёлтый тент, засаленный фартук продавца, шипящий чан с маслом и запах… Запах был убийственный. Горячее тесто, мясной сок, раскалённый жир — всё это сплеталось в аромат, от которого рот наполнялся слюной автоматически, как у собаки Павлова.

Архимед сразу же возжелал. Хохолок взлетел на полную высоту. Когти впились в мою куртку. Голова развернулась к чебуречной с точностью зенитного прицела.

— Чебурек! — выдохнул какаду с таким благоговением, будто увидел Святой Грааль. — Мясо! В тесте! Жареное! Птичке надо! Жизненно!

— Мы это уже обсуждали, — сказал я, прибавляя шагу. — Жареное, солёное, с перцем и луком — полный набор того, от чего попугаи дохнут. Фарш с приправами, потом панкреатит. Потом я тебя лечу или по ветеринарам вожу за свои деньги. Оно мне надо?

— Половинку! — Архимед сменил стратегию. — Кусочек! Крошечку! Ма-а-аленькую! Гомеопатия!

— Гомеопатическую дозу чебурека? — повторил я. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

— Архимед понимает! Архимед — лингвист! Полиглот! Эрудит! ЧЕБУРЕК!

— Тихо.

Какаду захлопнул клюв. Выждал три секунды. Потом издал тихий, полный трагизма стон — будто умирающий лебедь. Но честно больше ничего не говорил, пока я первый к нему не обратился.

— Артист, — хмыкнул я. — Тебе бы в МХАТ.

— МХАТ! — оживился пернатый. — Гастроли! Буфет! В буфете — чебуреки!

Я промолчал. С какаду главное — выдержать паузу. Пару минут помучается и переключится на что-нибудь другое.

Мы углубились в торговые ряды. Здесь кипела совсем другая жизнь. Палатки, лотки, раскладные столы, заваленные товаром. Продавцы работали голосом, как оперные певцы — на полную мощность и с драматическими жестами.

— Амулеты! Амулеты от сглаза, от порчи, от злого начальника! — надрывался дядька в кожаной безрукавке, потрясая связкой медных побрякушек. — Гарантия — две недели! На начальника — три дня!

Чуть дальше, у палатки с зельями, женщина в цыганской шали зазывала прохожих грудным контральто:

— Бальзам «Бычий глаз»! Выносливость, энергия, уверенность в себе! Мужчины берут по три, жёны — по пять! Оптовый спрос!

— Ого! — Архимед вытянул шею. — Бычий глаз! Допинг!

— Нам туда точно не надо, — я обогнул тётку по широкой дуге.

Следующий зазывала оказался совсем молодым парнем с рыжей бородкой и горящими глазами миссионера.

— Кормовые сверчки! Премиум-линейка! Откормлены на органическом зерне! Хрустят так, что ваша ящерица скажет «спасибо»! — Он увидел Архимеда и мгновенно перестроился: — О, какой красавец! Для попугаев есть минеральные блоки! Гималайская соль, мел, морская ракушка! Клюв сточит — душа запоёт!

— Душа и так поёт, — буркнул я. — Причём без остановки.

— Верно! — подтвердил Архимед. — Соловей! Паваротти! Шаляпин!

Рыжебородый захохотал и махнул нам вслед. Я свернул к знакомому закутку, где торговые ряды сходили на нет и начинались мелкие сервисные точки. Вот ювелирка-амулетница «Злато-Серебро», вот бутик чьих-то поношенных мантий, а вот и она — знакомая зелёная коробка.

«Химчистка. Ремонт одежды».

— Больничка! — узнал Архимед. — Паучья нор-р-ра! Лечебница!

— Тихо, — повторил я и толкнул дверь.

Ожидал увидеть привычную картину: Линда за прилавком с журналом, Пусик на столешнице, Фонарь на плече. Тихий гул стиральных машин, запах порошка и горячего пара.

Гул машин присутствовал. Запах тоже. А вот тишины и покоя — ни капли.

Прямо посреди тесного помещения, между стиральными барабанами и стойкой приёмки, разворачивалась полноценная баталия. Линда стояла в боевой позе хирурга, который потерял пациента со стола — в буквальном смысле. Рукава закатаны, перчатки в крови, лицо сосредоточенное. Фонарь на её плече мигал частыми тревожными вспышками, заливая стены жёлтыми всполохами.

Мохнатый тарантул Пусик суетился на полу, перебирая всеми восемью лапами и пытаясь зайти с фланга.

В центре хаоса метался зверь.

Росомаха. Но какая! Вдвое крупнее обычной, килограммов под сорок. Жёсткая тёмно-бурая шерсть с широкой палевой полосой, идущей от загривка вдоль боков. Мех вздыбился, отчего животное казалось ещё массивнее. Мощные лапы с толстыми, загнутыми когтями скребли плитку, оставляя глубокие белые борозды. Короткие округлые уши прижаты к черепу. Мелкие злые глаза горели багровым огнём — и это был явно магический эффект, а вовсе не отражение Фонаря.

Левый бок росомахи распорот длинной рваной полосой. Шерсть вокруг слиплась, бурая корка уже начала подсыхать, но при каждом рывке рана раскрывалась заново и сочилась тёмным. Задняя лапа подволакивалась. Зверь был ранен серьёзно, и именно поэтому вёл себя так отчаянно: загнанный, обезумевший от боли хищник.

Росомаха скалилась, обнажая жёлтые клыки. Из глотки рвался низкий рык, полный первобытной злобы. Звук бил по нервам, как наждак. Зверь метался между стиральными машинами, припадая на повреждённую лапу, и каждый раз, когда Линда или Пусик приближались, делал резкий выпад, щёлкая челюстями.

Пусик подобрался сзади и уже собирался вонзить хелицеры, чтобы впрыснуть анестетик. Росомаха развернулась с невероятной для раненого зверя скоростью и рявкнула так, что паук отшатнулся, поджав мохнатые конечности. Тарантул попятился за ножку стойки и выглядывал оттуда с крайне оскорблённым видом.

У стены, вжавшись спиной в стеллаж с бутылками отбеливателя, стоял хозяин. Мужик лет тридцати пяти, грузный, в камуфляжной куртке и болотных сапогах, перемазанных засохшей глиной. Лицо красное, потное, руки трясутся. На левом предплечье — свежая повязка, уже набухшая алым.

— Да усыпи ты эту тварь! — рявкнул он на Линду. — Чего ты возишься! Она же бешеная! Я тебе плачу, между прочим!

— Если ты будешь орать, она станет ещё спокойнее,