Змеиная принцесса - Эдмонд Мур Гамильтон

Новые голоса отвлекли его от раздумий.

Разбуженные громкими возгласами Торпа, к ним подошли Де Фердье и Роос.

На помятом лице Де Фердье, чья тщедушная фигурка смотрелась нелепо в роскошном ночном халате, проступил гнев.

– Торп, Маклин, что вы тут вытворяете? Вы не имели права открывать храм без меня!

Торп пожал плечами:

– Я застал Маклина за этим занятием. Он говорит, что это был сон, вызванный приступом сомнамбулизма.

Массивное, тучное тело Яна Рооса напряглась, его лунообразное лицо и круглые, голубые глаза говорили о том, что он чем-то сильно ошеломлен.

– Сон? – пророкотал толстый голландский художник. – Я тоже иметь один такой, когда я пробуждаться – чертофф кошмар про это.

Он указал взмахом своей рыхлой руки на маленькую полоску пляжа, и на залитую лунным светом колеблющуюся гладь залива.

Маклин быстро взглянул на него. Неужели голландец тоже видел сон с Тиамат?

Безрассудная, жаркая ревность вспыхнула на мгновение в сознании Маклина при мысли о том, что его сон о странном свидании на дне моря со спящей принцессой разделял и Роос.

Его поразила собственная реакция. Неужели он сходит с ума, раз думает о таких безумных вещах?

Он взял себя в руки.

– Прошу извинить меня за храм, сэр, – сказал он Де Фердье. – Полагаю, мне так сильно хотелось открыть его, что когда у меня начался сомнамбулизм, я просто пошел и сделал это.

Маленький ученый выглядел успокоившимся.

– Думаю, что ничего страшного не произошло, Маклин. Но если кто-нибудь из наших арабских рабочих проберется внутрь до утра, они могут все разграбить.

– Я посторожу, – вызвался Торп.

Де Фердье кивнул в знак согласия и отвернулся.

– Предлагаю всем вернуться к своим койкам.

Ян Роос взглянул, чуть с украдкой, на Маклина, когда они подошли к палаткам.

– Маклин, этот сон твой… – начал он.

Снова Маклин ощутил укол беспричинной ревности, и это сделало его ответ резким.

– Не вижу смысла в обсуждении ночных кошмаров. Спокойной ночи, Ян.

Оказавшись в палатке, он не стал возвращаться на свою койку. Он зажег бензиновый фонарь, вытянулся на складном стуле, и машинально закурил, обдумывая случившееся.

Никогда ранее он не испытывал такого неприятного ощущения потери контроля, пусть даже и ненадолго, над собственнвм телом. И это потрясло его.

Он сказал себе, что должен узнать, в чем дело, иначе это оставит шрам страха в его подсознании.

«Все это объясняется достаточно просто», – убедил он себя. – «Надпись на храме, проклинающая любого, кто захочет «разбудить Тиамат», была тем, что стало толчком для моего сознания».

Маклин уже десять лет был погружен в вавилонскую археологию, в веру и мировоззрение тех самых людей древнего Шумера, которые впервые в истории возвели цивилизацию.

И их потрясающая легенда о том, как Мардук, воин и волшебник-царь, победил и сковал злую Тиамат и ее змеиный народ моря, была ему настолько знакома, что ожила в его сомнамбулическом сне.

«А ведь в этом сновидении были кое-какие вещи, которые не упоминаются в легенде», – с недоумением припомнил Маклин.

Он достал свои справочники и полистал страницы с транслитерацией древних клинописей, на которых описывалась эпическая история того первобытного конфликта.

«Злобной и прекрасной была Тиамат, из змеиного народа, жившего в море. Злу научала она из-под воды сынов человеческих, заманивая их своей блистающей красотой в пагубную обитель на дне морском. Дух небесный помни! Дух земной помни!»

Как будто непреклонный голос из глубины веков поведывал Маклину эту сагу о древнем и ужасном противостоянии.

«Их собственные хитрости против них применив, победил Мардук змеиный род, и погрузил Тиамат и ее орду в сон, дабы они не пробудились, пока не умрет мир. Дух небесный, помни! Дух земной, помни!»

МАКЛИН ДВАЖДЫ пролистал все страницы, ища упоминание про ту часть своего сна, где Тиамат говорила о большом колоколе, которым ее призвали, и который теперь мог бы ее разбудить.

Он не нашел такого упоминания. Наверное это была вымышленная деталь, созданная его собственным воображением, решил он. Ведь все остальное в его сне, очевидно, основано на его собственных воспоминаниях о древней легенде.

Этот довод успокоил его расшатавшиеся нервы. Тем не менее, спать ему не хотелось. Но когда он все-таки уснул, никаких снов больше не было.

При ярком свете утреннего солнца Хью Маклин почувствовал себя немного глупо, вспоминая эту ночь.

– Просто нервы, – проворчал он, бреясь. – Слишком много древнего Вавилона. Мне нужна доза в виде Нью-Йорка, ночных клубов, метрополитена.

Торп, зевая и потягиваясь, поприветствовал их, когда они подошли к храму на песчаном берегу.

Одетые в белые одежды, арабы-рабочие, которым было любопытно увидеть результат своих долгих раскопок, столпились позади, пока Де Фердье, вздрагивая от нетерпения, руководил удалением оставшихся блоков, закрывавших массивный вход.

– Самый древний тип шумерской каменной кладки! – тараторил маленький ученый. – Осторожно, не расколите эти блоки! А теперь мы заглянем внутрь.

Де Фердье смог войти, не сгибаясь, но остальным пришлось наклоняться в низком дверном проеме.

НАПРАВЛЕННЫЕ ПО сторонам лучи их мощных фонарей показали внутреннее пространство храма, представлявшее собой одно темное, прямоугольное помещение без окон. Прямо перед ними возвышался небольшой, каменный постамент высотой в четыре фута.

На нем были начертаны письмена, но не эта надпись, а вещь, которая стояла на постаменте, привлекла сразу же их внимание.

– Да ведь это систрум! – воскликнул изумленно Де Фердье. – Но не похожий на египетский, или любой другой известный тип.

Это был толстый золотой брусок длиной примерно в фут, с ручкой посередине, за которую его можно было держать. Из бруска выходили семь коротких систр, на золотые проволочки которых были нанизаны крошечные хрустальные шарики.

Волнуясь, Торп переводил глубоко высеченную надпись на постаменте:

«Могущество Мардука, мудрость Мардука, скипетр Мардука, чья сила способна усмирить и сковать!»

Маклин взял систрум в руки и слегка встряхнул. Маленькие хрустальные шарики зазвенели, соприкоснувшись, на своих золотых проволочках.

Каким бы слабым ни был звук, на мгновение ему показалось, что он пронзил его ухо и мозг. Он почувствовал, что шатается…

– Положите его! – приказал Де Фердье. – Этот звук просто невыносим в этом замкнутом пространстве.

Восклицание Яна Рооса заставило их обернуться. Тучный голландский художник водил лучом фонарика по стенам комнаты.

Его полное лицо внезапно приобрело странное выражение. И когда Хью Маклин поднял глаза, он ощутил