Змеиная принцесса - Эдмонд Мур Гамильтон

разглядеть, чем же и насколько сильно она отличается от человека, и понял, что отличие заключается во внутреннем строении. В ней не было ни скованности, ни неуклюжей сочлененности суставов, ни тяжеловесности. Ее кости были легки и гибки, а все линии ее тела и его движения были изящными и совершенными, как волны, без угловатости или ограниченности. Она была первозданным, совершенным созданием, не изуродованная сдерживающими оковами эволюции на неласковой суше. Она была образцом, а человеческий род – всего лишь испорченным эхом.

Ему захотелось упасть на колени и поклониться ей. Более того, ему захотелось сорвать с себя этот сковывающий костюм, отягощавший его тело, заключить в объятия ее прелесть и поцеловать ее маленький, изогнутый ротик, который хранил в себе смех и насмешливое ликование всей водной стихии, что танцевала когда-то, на заре мира, под горячим, юным солнцем.

Он посмотрел ей в глаза.

Он пожалел, что сделал это. Он пожалел, что он не смог довольствоваться тем воспоминанием о ней, когда он впервые увидел ее, с закрытыми во сне веками.

Темные непостижимые глубины, и более светлые оттенки, словно песчаные отмели, и мелкие, блуждающие блестки света, будто прикосновение лунных лучей. Давно забытые знания и полузабытые видения были в ее глазах.

Эти глаза видели, как стяги всех существовавших человеческих наций вздымались, тускнели и рассыпались в прах, и тем не менее в них не было печали – они были похожи на глаза ребенка, наблюдающего за бесконечным и увлекательным представлением. В них были молодость и радость, а главное, это были глаза женщины, и они улыбались.

Хью Маклин забыл о холоде и о давящей тяжести моря. Он забыл о скипетре Мардука и о том, для чего спустился сюда. Очень тихо он произнес ее имя:

– Тиамат! Тиамат! – И звук этого имени внутри его шлема был подобен шепоту далекого прибоя, смеющегося над земными оковами.

Знакомый голос из его сна прозвучал в его сознании, словно серебряная речь, превращенная в мысль:

– Зачем ты пришел, Хью Маклин?

Долгое время он не мог ответить. Спокойное море ждало, и обитатели города ждали, и огромная рыба лежала неподвижно и ждала. Систрум тоже молчал, не колеблимый каким-либо движением воды.

И Хью Маклин не мог ответить Тиамат, из-за того, что ее взгляд был устремлен на него, и он знал, что она знала ответ на этот вопрос еще до того, как он покинул храм, и что она смеялась над ним.

Она не боялась. Ее народ мог бояться, но не Тиамат. Он знал, что даже Мардуку оказалось не под силу заставить ее бояться.

Наконец он ответил хрипло, высказав вслух мысль, которую, как он знал, услышит ее разум.

– Ты знаешь, зачем я пришел.

ОНА ПОДПЛЫЛА к нему, незаметно оказавшись поближе. Ее тело сверкало теплым, мягким блеском жемчуга. Руки Маклина потянулись к ней – неосознанно, как у слепого, и ее смех раздался в его сознании легким, серебристым журчанием.

– Я знаю, – сказала она. – А ты знаешь?

Он должен сказать ей. Он должен посмотреть ей в глаза и сказать. Эти слова причиняли ему боль, одно за другим, когда он выталкивал их из себя.

– Ты злая, Тиамат. Ты убила моих друзей. Ты…

Он остановился. Было так тяжело говорить. У нее было вытянутое и восхитительно стройное тело, а ее плечи казались белыми кораллами под черными, колышущимися волосами. Он попытался вновь:

– Я пришел, чтобы…

Он не мог произнести это. Это было богохульством. Это было даже хуже, чем если бы он сказал: «Я пришел убить тебя.» Сковать эту дышащую трепетом красоту живой смертью…

Тиамат улыбнулась и прошептала:

– Ты пришел, потому что любишь меня.

И Хью Маклин знал, что она права.

Она лениво вытянула вверх свои белые руки и сказала:

– У меня и раньше были любовники из мира мужчин.

Она подплыла еще ближе, влекомая дыханием моря, и глаза ее были веселы и полны света.

– Тебе бы хотелось этого, Хью Маклин? Любить меня, находиться со мною все время?

– Да, – сказал он. – Да.

Он сгорал от желания просто быть рядом с ней, смотреть, как она движется среди хрустальных башен, и слушать радостную мелодию ее голоса. Благодаря ей человек может оценить чудо вечной жизни, молодости и неувядающей красоты.

– Сними свой шлем, Хью Маклин. Эту уродливую штуку, скрывающую от тебя красоту моря. Позволь воде коснуться тебя. Позволь мне прикоснуться к тебе, позволь мне поцеловать твои губы и освободить тебя от земли навсегда.

Ее руки, тянущиеся к нему. Ее губы, нежные, страстные и смеющиеся…

– Сними свой шлем, Хью Маклин.

Он хотел этого, он жаждал этого, но одно последнее, страшное воспоминание удержало его. Запавшая в память картина на стене храма, с изображением других людей, которые откликнулись на зов Тиамат.

– А с ними как? – резко спросил он, перекрывая стук своего сердца. – Были ли они счастливы здесь, эти мертвые, которые не могли по-настоящему умереть?

– Почему ты их так называешь? У них была вечная жизнь, пока Мардук не уничтожил их, потому что он был смертным и сам должен был умереть. Посмотри вокруг. Неужели ты можешь быть несчастным здесь?

«Нет», – подумал Маклин, – «Только если можно быть несчастным в стране фей».

– Неужели ты можешь быть несчастным здесь – со мной? – спросила Тиамат.

Маклин медленно поднял руки и начал возиться с тяжелыми болтами-застежками шлема.

Именно в этот момент появились Роос и Торп, они неуклюже проталкивались между морскими жителями. Они потеряли свою богиню, они разыскивали ее, и теперь они ее нашли.

Они брели к ней по песку, спотыкаясь, их человеческие тела были плачевно непригодны для этой цели. Огромный голландец, худощавый, крепко сбитый Торп – люди, которых Маклин знал и с которыми работал, – но они больше не были людьми.

Они были ничем, ни зверем, ни рыбой, ни чем-либо еще, что обычно живет под солнцем. Они даже не были живыми. Они не дышали, потому что не нуждались в воздухе, теперь, когда их жизнь была всего лишь псевдожизнью, поддерживаемой в них магией древней, злой науки.

Их лица были пустыми, терпеливыми лицами мертвых, а в их глазах не было ни осмысленности, ни души, ни надежды.

Пока они не увидели Тиамат.

И ТОГДА, словно зажглись факелы в темной пещере. Они подбежали к ней, словно собаки, упали у ее ног и склонились.

– Они тоже