Bleach: Император душ. Том 1 - Всеволод

эти кроссовки, которые я в своей самой первой жизни приобрёл на сезонной распродаже с огромной скидкой и гарантированно убил бы за пару месяцев активной ходьбы по асфальту, держались здесь уже бессчётное количество веков. Кто именно из архитекторов мироздания определил, что именно этот конкретный гардероб должен являться моей базовой формой, я за полторы тысячи лет так и не докопался. То ли у высших сил был весьма специфический вкус, то ли система банально экономила виртуальную память на текстурах.

Я не торопясь поднялся на ноги, на автомате отряхнул ладони о штанины и лишь затем усмехнулся, вспомнив, что пачкаться здесь нечему. Под подошвами не прощупывалось никакого пола — лишь твёрдая, монолитная опора, напоминающая по ощущениям невероятно толстое, невидимое стекло.

А затем впереди, как и всегда, забрезжил свет.

Сперва это была крошечная, едва различимая точка, размером меньше булавочной головки. Она неизменно возникала на горизонте ровно в тот момент, когда я окончательно принимал факт своей кончины и настраивался на продолжение пути.

Я шумно вздохнул и зашагал вперёд.

Первые метры дистанции каждый раз вызывали у мозга глубинное, чисто физиологическое раздражение. Стопа опускалась в абсолютную пустоту, вестибулярный аппарат честно фиксировал перенос веса, а базовый здравый смысл внутри черепа ворчал, что подобные фокусы невозможны. Самое неприятное — шаги не издавали ни единого звука. Это безмолвие раздражало сильнее, чем можно было предположить: ты отчётливо чувствуешь работу икроножных мышц, ритм дыхания, балансировку тела, но под ногами словно раскинулся вакуум.

Весь этот пеший транзит обычно занимал по субъективным ощущениям порядка трёх-четырёх часов. Здесь вообще бессмысленно рассуждать о хронологии: с равным успехом могла пройти как одна минута, так и целое столетие. Карманных часов на входе никто не выдавал, а уточнять время у пустоты — занятие неблагодарное.

В самом начале пути перед внутренним взором ещё непроизвольно детонировал внедорожник, мелькали окровавленные ладони и разлетающиеся пакеты с раствором. Чуть позже эти картины сменялись сухим, металлическим привкусом на языке. Ещё дальше — чистым глухим раздражением от бесшумной ходьбы. К финальной точке маршрута я обычно подходил уже не как погибший полевой хирург, солдат, маг или ремесленник, а как профессиональный выживальщик, которому в очередной раз предстоит экстренно разбираться, в какое именно болото его решило забросить слепое провидение.

Память по укоренившейся привычке лениво перелистывала страницы прошлых воплощений. Не все подряд — поднять весь этот колоссальный массив данных за один раз невозможно, да и практической пользы в этом ноль. Первое: Москва, обледенелый подъезд, хруст костей. Второе: пасторальный средневековый городок, сын деревенского кузнеца, скоротечная лихорадка в двадцать восемь лет. Третье: привычная Земля, но с изнанкой из довольно жуткой магии. Четвёртое: некое подобие феодальной Японии эпохи Эдо, только с плотоядными демонами, которые искренне считали человеческое население исключительно кормовой базой.

Пятая жизнь прошла в глухом, задыхающемся постапокалипсисе. Скверное было место. Чудовищное. Зато именно там я раз и навсегда понял настоящую цену глотка чистой, нерадиоактивной воды.

Дальше хронология ломалась, превращаясь в хаотичную россыпь осколков: чужие фиолетовые небеса, незнакомые наречия, монументальные крепости, казавшиеся их строителям вечными, женщины, которых я когда-то искренне согревал в постели, и дети, чьи имена я панически боялся со временем позабыть до конца. Человеческая память вообще оказалась довольно паршивым хранилищем: она безжалостно стирала лица тех, за кого я отчаянно держался, зато бережно консервировала всякий ментальный хлам — вкус пересоленного копеечного супа, специфическую трещину на фарфоровой чашке или обрывок чужого дурацкого смеха за тонкой стеной.

Прежние жизни неумолимо тускнели, оседая на дно сознания. Но их сухой остаток всегда оставался со мной.

Точка света впереди разрослась до массивного, ослепительного круга, напоминающего луч мощного военного прожектора, направленного строго сверху вниз в абсолютном ничто. Световое пятно имело около десяти метров в диаметре. И ровно по центру этого круга высился он.

Нет, вовсе не Создатель.

После такого внушительного послужного списка смертей я имел полное моральное право рассчитывать хотя бы на короткую аудиенцию: верховное божество, величественный архангел, высший демон с готовым пергаментным контрактом или, на худой конец, апостол Пётр с увесистым гроссбухом человеческих прегрешений. Но бюрократия мироздания, по всей видимости, относила излишний драматизм к нецелевым статьям расходов.

Посреди сияния монументально высился классический игровой автомат.

Старый, тяжеловесный, до боли похожий на тех механических «одноруких бандитов», что в конце двадцатого века пачками заполняли сомнительные заведения Лас-Вегаса. В одном из своих давних перерождений я умудрился прожить в Неваде почти до глубокой старости и прекрасно помнил эти душные залы: застоявшийся сигаретный дым, дешёвый мужской одеколон, землистые лица игроков и чужие призрачные надежды, которые несчастные пачками скармливали прожорливым механизмам вместе с последними монетами.

Этот конкретный аппарат выглядел так, словно его бесцеремонно выдернули из такого зала за шкирку и бросили посреди вечности. Корпус из потемневшего от времени дерева, покрытый густой сетью мелких трещин лак, потускневший от сырости металл клёпок, местами облупившаяся краска. Когда-то, в пору своей молодости, всё это сооружение, вероятно, сверкало позолотой и выглядело празднично. Теперь же автомат казался древним, невероятно упрямым и абсолютно чужеродным элементом посреди небытия.

Широкий центральный экран оставался мёртвым и тёмным. Он был разделён на три секции — по одной на каждый барабан. Длинный стальной рычаг, увенчанный массивным красным шаром, блестел так ярко, будто его полировали непосредственно перед моим приходом.

Никаких загробных наставлений. Никаких сводов правил. Никаких призраков умерших родственников с мудрыми напутствиями.

Только тьма, столб света и допотопный игровой автомат.

Вполне рабочая схема.

Я подошёл вплотную, привычно опустил ладонь на шарообразное навершие и непроизвольно поморщился. Металл, как и во все предыдущие разы, оказался леденящим. Пальцы тут же перехватило лёгкой, болезненной судорогой.

— Ну что, — негромко произнёс я. Голос в этом вакууме прозвучал глухо, словно пробиваясь через слой плотной ваты. — Погнали по новой.

И с силой потянул рычаг на себя, уводя его вниз.

Механизм поддался туго, с характерным сухим хрустом не смазанных шестерёнок. Глубоко внутри автомата что-то натужно загудело, защёлкало, приходя в движение. Экран мгновенно вспыхнул ядовитым неоновым светом, и в трёх его секциях с бешеной скоростью завертелись независимые барабаны.

Первый барабан традиционно определял грядущий мир.

Разнообразные графические символы замелькали слишком быстро, чтобы обычный человеческий глаз мог их дифференцировать, однако за десятки вынужденных попаданий я натренировался мимоходом выхватывать знакомые силуэты. Вот промелькнул угловатый знак вселенной, где я три года давился отвратительной армейской кашей и крайне неудачно попытался подискутировать с ситхом. Вот смазанная руна из классического фэнтези, где местные чародеи узаконили поборы с населения, изящно назвав их «священным вкладом в баланс». Вот