Для тебя бессмертный - Сим Симович

Шаги замедляются у покосившегося плетня. Во дворе грязь по колено. Худая коза, привязанная к колышку, шарахается в сторону, натягивая веревку. Ее блеяние срывается на визг. Животные чувствуют хищника раньше людей.

Дверь хижины — сколоченные доски, завешенные шкурой — приоткрывается. На порог выходит старик. Сгорбленный, лицо похоже на печеное яблоко, в руках — вилы. За его спиной мелькает тень. Женщина. Или подросток.

— Уходи! — крик скрипучий, наполненный страхом. Староанглийский диалект. Грубый, каркающий, понятный на уровне костей. — Здесь нечего брать! Мы заплатили налог!

Гигант замирает. Полная статика. Ни дыхания, ни движения глаз. Только вода стекает по широким плечам, смывая кладбищенскую землю. Вид полуголого великана с дубиной в руке заставляет старика отступить на шаг, но вилы он не опускает. Железо ржавое, но острое.

Взгляд голубых глаз сканирует угрозу. Вилы — дистанция полтора метра. Удар в живот или шею. Парировать дубиной, шаг вперед, сломать кисть, удар коленом в грудь. Смерть за две секунды.

Слишком просто.

Гигант медленно разжимает пальцы. Дубина падает в грязь с глухим шлепком. Ладони поднимаются вверх, демонстрируя пустые руки. На левом предплечье темнеет вязь рун, сейчас спокойных, не светящихся.

— Еда, — голос звучит впервые за столетия. Связки, отвыкшие от речи, выдают звук, похожий на скрежет камней в камнепаде. Слово древнее, почти забытое, но правильное.

Старик моргает. Вилы чуть опускаются.

— Ты кто? Дезертир? Норманн?

— Еда, — повтор. Тон не просящий. Констатирующий факт.

Взгляд перемещается в сторону. У стены хижины лежит куча нерубленых бревен. Топляк, вытащенный из болота. Узловатые, сырые стволы, твердые как железо. Рядом, в колоде, торчит топор. Топорище старое, отполированное ладонями, лезвие со сколами.

Гигант делает шаг к дровам. Старик дергается, выставляя оружие, но пришелец проходит мимо, игнорируя угрозу спиной. Это пренебрежение пугает больше агрессии.

Рука хватает рукоять топора. Пальцы смыкаются. Дерево ложится в ладонь как влитое. Инструмент. Оружие. Продолжение руки.

Рывок. Топор выходит из колоды легко.

Гигант берет самое толстое бревно — комель вяза, который два мужика тащили бы волоком. Поднимает одной рукой. Кладет на колоду.

Взмах.

Воздух рассекается со свистом. Удар. Звук, с которым лезвие входит в дерево, похож на выстрел. Полено разлетается на две ровные половины, отлетая в разные стороны.

Взмах. Удар. Взмах. Удар.

Ритм. Машина заработала. Никаких лишних движений. Только подъем руки, падение стали, треск древесины. Мышцы спины перекатываются под кожей, как живые существа. Шрамы натягиваются. Пар начинает валить от разогретого тела, смешиваясь с дождем.

Старик опускает вилы. Рот приоткрыт. Он видит не человека. Он видит силу, которую нельзя остановить. За пять минут гора дров вырастает втрое. То, на что ушла бы неделя работы больной спины, сделано за время, нужное, чтобы прочесть «Отче наш».

Последнее полено разлетается в щепки.

Гигант вгоняет топор в колоду. Глубоко. По самую проушину. Топорище вибрирует. Он поворачивается к хозяевам. Дыхание ровное. Ни капли пота, только дождевая вода.

Взгляд снова упирается в старика. Затем — на дверь, откуда тянет запахом похлебки.

— Еда.

Старик сглатывает. Крестится мелким, суетливым жестом. Кивает на дверь.

— Заходи… Божий человек. Или кто ты там есть.

Внутри темно и душно. Очаг посреди земляного пола чадит, выедая глаза. Тепло ударяет в лицо плотной волной. Тело реагирует мгновенно — кожа начинает покалывать, кровь приливает к конечностям.

За грубым столом сидит женщина. Молодая, но с лицом, серым от усталости. В руках — младенец, завернутый в тряпье. Она прижимает его к себе, глядя на вошедшего гиганта с ужасом загнанной лани.

Гигант не смотрит на нее. Его интересует только котел над огнем.

Старик суетится, достает глиняную миску. Черпает варево. Густая, серая каша из репы, ячменя и кусков сала. Запах, который в другой жизни показался бы тошнотворным, сейчас кажется амброзией.

Миска с стуком ставится на стол. Рядом ложится кусок хлеба — черствого, с примесью отрубей и песка.

Гигант садится. Лавка под ним жалобно скрипит, прогибаясь. Он не берет ложку. Рука хватает хлеб, разламывает его. Кусок отправляется в рот. Челюсти работают мощно, перемалывая жесткую корку. Вкус зерна. Вкус жизни.

Миску он подносит к губам и пьет прямо через край. Горячее варево обжигает глотку, падает в желудок тяжелым, сытным комом. Тепло разливается по венам. Боль голода отступает, сменяясь тупой, сытой тяжестью.

Старик и женщина наблюдают из угла. Шепчутся.

— … руны на руках… видел? — шепот старика едва слышен. — Древние. Как на камнях в долине.

— Он не говорит, — отвечает женщина. — Немой?

— Зверь. Ты видела, как он рубил? Топор легче пера в его руке.

Гигант слышит каждое слово. Слух, обостренный регенерацией, выхватывает звуки даже сквозь треск огня. Язык понятен. Интонации понятны. Страх. Благоговение. Отвращение.

Он ставит пустую миску на стол. Осматривает помещение. Взгляд цепляется за старый шерстяной плащ, брошенный на лавку у стены. Изъеденный молью, грязный, но теплый.

Встает. Подходит к плащу.

Старик дергается, но молчит. Плата за дрова была щедрой, но плащ — это лишнее. Однако спорить с горой мышц никто не решается.

Рука берет ткань. Грубая шерсть царапает пальцы. Гигант накидывает плащ на плечи. Ткань едва сходится на груди, но спину закрывает. Тепло сохраняется. Это главное.

Он поворачивается к выходу. Ни «спасибо», ни кивка. Сделка завершена. Работа — еда. Тепло — молчаливое согласие не убивать. Честный обмен.

У двери он замирает. Взгляд падает на младенца. Маленький сверток в руках женщины. Ребенок не плачет. Смотрит. Глаза черные, блестящие.

В голове вспыхивает образ. Другое лицо. Смех. Запах цветов. Боль.

Виктор