Для тебя бессмертный IV - Сим Симович

Сюда, на край света, стеклась самая разношерстная дрянь. Беженцы с выжженного материка, дезертиры, беглые каторжники, чье прошлое сгорело в драконьем пламени вместе со Священной Римской Империей. На изможденных лицах многих застыли уродливые, багровые шрамы от ожогов — вечные отметины апокалипсиса. Зрачки фиксируют детали: истощенные, но жилистые тела; зажатые в трясущихся руках ржавые топоры; фанатичный, лихорадочный блеск в глазах. Отличный, пусть и грязный, строительный материал. Пушечное мясо, готовое сдохнуть за одно лишь слово. Вопрос лишь в том, куда это мясо направить.

Оценка ресурсов внутри черепной коробки суха и лишена сантиментов. Людей достаточно, чтобы заложить первые верфи, но голыми руками корабли не строят. Исландия начала четырнадцатого века — это голый камень, лед и перманентный голод. Требуется железо. Взгляд скользит к далеким холмам, где, по обрывкам старых донесений, коптят серое небо длинные дома местных исландских ярлов. У этих ублюдков есть сталь, наковальни и запасы провизии. Придется нанести визит вежливости и пустить под нож пару слишком гордых кланов. Жесткое, но необходимое слияние капиталов.

Древесина — проблема посерьезнее. Мелкий местный кустарник не годится даже на весла, а собирать плавник вдоль берега — удел нищих стервятников. Придется прокладывать кровавый маршрут к берегам Скандинавии. Норвежцы любят сказки про Огненных Великанов и гнев Одина. Что ж, скоро миф обзаведется плотью, высадится на их берега и заберет лучшие корабельные сосны в качестве церковной десятины.

Шаг сквозь расступающуюся толпу. Люди шарахаются в стороны, падая в жидкую грязь, лишь бы не коснуться края волчьей шкуры. Воздух вокруг пропитан застарелым животным страхом и кислой вонью немытых тел. Губы трогает едва заметная ухмылка. Идеальное место. Абсолютная изоляция от итальянских интриг культа и железных легионов Франции. Суровый, не прощающий слабости кусок гранита в океане, где выживают только самые злые.

Остановка у края скалистого обрыва. Внизу, разбиваясь о черные камни, глухо ревет свинцовый океан, разбрасывая брызги соли. Широкая ладонь ложится на рукоять трофейного ножа, небрежно выдернутого из-за пояса убитого стражника. Здесь, среди льда, грязи и фанатиков, будет заложен фундамент. База, до которой не дотянется ни драконье пламя, ни религиозное безумие агонизирующего старого мира.

Размышления под рев океана прерывает назойливое бряцание металла. Тяжелый поворот головы. Взгляд выхватывает из толпы делегацию, брезгливо расталкивающую стоящих на коленях оборванцев. Пятеро старых жрецов-ортодоксов. На их плечах лежат тяжелые бархатные рясы, нелепо расшитые золотой нитью, на шеях болтаются массивные цепи. Откормленные, краснощекие лица искажены праведным гневом — разительный контраст с ввалившимися глазами остальной паствы.

Самый седой и грузный из них, потрясая резным посохом, набирает в грудь побольше морозного воздуха.

— Святотатство! — визгливый старческий тенор срывается на сип. — Ты попираешь древние заветы! Сия долина омыта кровью мучеников и отдана для бесед с вечностью! Гнев небесный падет на того, кто осквернит алтари стуком плотницких топоров!

Короткий шаг навстречу стирает дистанцию. Никаких богословских диспутов. Рукоять трофейного ножа привычно, как влитая, ложится в ладонь. Короткий, выверенный тысячами смертей замах снизу вверх. Ржавое лезвие с противным скрежетом пробивает слои дорогой ткани, вспарывает живот и глубоко погружается под ребра. Быстрый проворот кисти.

Жрец давится собственным криком, выплевывая на подбородок сгусток черной крови. Широкий взмах ножом в сторону — и скользкие, дымящиеся на морозе сизые кишки с влажным, тяжелым шлепком вываливаются прямо на серый снег. Резкий запах вскрытых внутренностей мгновенно перебивает вонь благовоний. Грузное тело в бархате тяжело оседает в грязную жижу. Теологический спор блестяще разрешен.

Четверо оставшихся ортодоксов замирают, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Лица мгновенно теряют краску, превращаясь в маски из белой глины.

Ржавое лезвие брезгливо вытирается о бархатный рукав бьющегося в конвульсиях жреца.

— Вечность обойдется без ваших бесед, — хриплый голос звучит ровно, звонко отсекая каждое слово на морозе. — А небеса уже рухнули. С этой секунды святая земля становится верфью.

Жесткий взгляд голубых глаз пригвождает к месту трясущихся стариков.

— Сдерите с этого куска мяса всё золото. И с себя тоже. Ваши кресты, идолы, кубки и кадила к закату отправить в горн на переплавку. Мне нужны гвозди, скобы и заклепки, а не ваши побрякушки. А этот бархат… — острие ножа презрительно поддевает край роскошной рясы, — пустить на ветошь и фартуки для кузнецов.

Из толпы бесшумно, как побитая собака, выныривает Торстейн. Глаза новоиспеченного первого помощника округлены от ужаса, но в них уже разгорается маниакальный огонек преданности новой, предельно понятной догме.

— Т-торстейн слушает, Капитан, — голос срывается, но спина держится ровно.

— Собери три сотни самых злых ублюдков, способных держать топор. Выдайте им копья, вилы, дубины — всё, что может проломить череп.

Тяжелая ладонь опускается на плечо Торстейна, заставляя того вздрогнуть.

— В паре лиг отсюда коптят небо длинные дома местных ярлов. У них есть железо, наковальни и жратва. Идем в гости. Выбор у северян простой: либо отдают сталь и встают к печам ковать флот добром, либо мы заберем всё сами, а их костями укрепим причал. Собирай людей. Время песнопений вышло. Пора собирать дань.

Тяжелый шаг по промерзшей грязи в сторону обрыва. Копошащийся, воняющий кровью и испражнениями муравейник остается за спиной. Свинцовые океанские волны с глухим, утробным рыком разбиваются о черные базальтовые скалы внизу. В морозном воздухе плотной пеленой висит ледяная водяная пыль, мгновенно оседая на коже колкой, колючей изморозью. Ветер бьет наотмашь, принося резкий, бескомпромиссный запах соли, гниющих водорослей и надвигающегося шторма.

У самого края скалы, кутаясь в дырявые лохмотья, переминается с ноги на ногу изможденный разведчик — один из немногих беглецов, сумевших пересечь кипящее море с юга. Сбивчивый, хриплый доклад впитывается жадно и предельно прагматично. Старый мир исправно пожирает сам себя. Европа медленно превращается в стекло и пепел под яростью драконьего пламени. А далеко на юге, в залитой солнцем Италии, фанатичные фракции режут друг другу глотки, захлебываясь в гражданской войне за право правильнее молиться своему бессмертному кумиру. Шелковые знамена втаптываются в грязь, а порох, сталь и золото тысячами пудов тратятся на братоубийство во имя пустоты.

Губы сами собой расползаются в сухой, хищной ухмылке, обнажая зубы. Идеальный расклад. Пока материк бьется в предсмертных судорогах, задыхаясь от дыма и религиозного экстаза, здесь, на