Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

— А я ставлю на то, что оба меня удивят. В ту или иную сторону.

Остальные пары остались без изменений. Рогожин с Семёном — столичный сноб и провинциальный упрямец. Зиновьева с Коровиным — лёд и пламя, система и хаос. Тарасов с Ордынской — военная чёткость и интуитивный дар.

Пятнадцать пар. Пятнадцать маленьких драм, которые развернутся в ближайшие двадцать четыре часа.

Ассистенты раздали конверты — пятнадцать штук.

Плотная кремовая бумага, сургучная печать с гербом Диагностического центра — стилизованное изображение глаза, обрамлённого змеёй. Штальберг настоял на этих деталях. «Театральность, Илья! — говорил он, размахивая руками. — Люди любят ритуалы! Им нужно чувствовать, что они участвуют в чём-то особенном, а не просто сдают экзамен!»

Я тогда поморщился — всё это казалось мне излишним. Но сейчас, глядя на то, как участники держат конверты — осторожно, почти благоговейно, как будто в них лежат не номера палат, а приговоры суда — я признавал: барон был прав. Театральность работала.

— В ваших конвертах номер палаты, — объявил я, когда все конверты были розданы. — Кто вас там ждёт, вы не знаете. Это может быть реальный пациент с неясным диагнозом. А может быть актёр, который притворяется больным.

Тишина стала почти осязаемой. Я чувствовал её физически как давление воздуха перед грозой.

— Ваша первая задача — определить, настоящий ли перед вами больной. Это не так просто, как кажется. Актёры прошли специальную подготовку. Они знают симптомы, знают, как их изображать. Некоторые из них способны обмануть опытного лекаря.

Я сделал паузу, обводя взглядом зал.

— Но есть нюансы. Есть детали, которые невозможно сыграть. Есть то, что отличает настоящую болезнь от её имитации. Ваша задача — увидеть эти детали.

Зиновьева чуть подалась вперёд, и я заметил, как сузились её глаза. Она уже анализировала, уже строила план действий. Коровин, наоборот, откинулся на спинку кресла и усмехнулся в усы. Для него это была игра, забава, возможность показать молодёжи, как работает настоящее чутьё.

— Если вы начнёте «лечить» здорового человека, — продолжил я, — вы провалились. Если вы пропустите настоящего пациента, приняв его за актёра, — вы провалились. Цена ошибки — вылет из турнира.

Лесков слушал с лёгкой улыбкой на губах. Он был уверен в себе. Слишком уверен. Это меня беспокоило — но сейчас было не время для беспокойства.

— Время пошло.

Они сорвались с мест. Кто-то почти бежал к выходу, на ходу вскрывая конверт. Кто-то шёл нарочито медленно, демонстрируя спокойствие, которого явно не чувствовал — руки-то дрожали, я видел.

Зиновьева и Коровин вышли вместе, но держались на расстоянии друг от друга, как два хищника, вынужденных делить территорию.

Журналистов охрана оттеснила в специальные зоны — стеклянные кабинки с обзором на коридоры, но без доступа к палатам. Рыжая журналистка что-то возмущённо говорила охраннику, размахивая блокнотом, но тот был непреклонен.

Хорошо. Пусть смотрят издалека. Пусть пишут свои статьи. Но в палаты — ни ногой.

Я проводил участников взглядом и направился в комнату наблюдения.

— Двуногий, — Фырк устроился на моём плече, обвив хвостом шею. — А ты уверен насчёт Грача? Может, стоило подождать? Поискать?

— Нет, Фырк. Правила есть правила.

— Он же гений. Лучший результат на первом этапе. Такими не разбрасываются.

— Гений, который не умеет играть по правилам — это не гений. Это проблема. Сегодня он исчез с турнира. Завтра исчезнет посреди операции. Послезавтра — бросит пациента, потому что ему стало скучно или он увидел что-то более интересное.

— Жёстко.

— Справедливо.

Комната наблюдения располагалась на втором этаже нового корпуса — небольшое помещение с одной стеной, полностью занятой экранами. Пятнадцать мониторов, пятнадцать палат, пятнадцать историй, которые разворачивались прямо сейчас.

Барон и Кобрук уже были здесь. Штальберг сидел в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, с бокалом коньяка в руке. Он выглядел так, будто пришёл в театр на премьеру — расслабленный, довольный, предвкушающий развлечение.

— А, Илья! — он поднял бокал в приветственном жесте. — Присоединяйтесь. Шоу начинается. Налить вам?

— Нет, благодарю.

Кобрук стояла у экранов, скрестив руки на груди. Её взгляд скользил с одного монитора на другой, и я видел, как шевелятся её губы — она что-то бормотала себе под нос, оценивая, анализируя.

Я подошёл к экранам и встал рядом с ней.

— Что думаете, Анна Витальевна?

— Пока рано думать, — она не отрывала взгляда от мониторов. — Но кое-что уже видно.

На первом экране — палата Зиновьевой и Коровина. Им достался актёр, симулирующий редкое неврологическое расстройство. Молодой парень лет двадцати пяти, который должен был изображать начальную стадию рассеянного склероза — периодическое онемение конечностей, лёгкое нарушение координации, эпизодическое двоение в глазах.

Зиновьева уже работала. Молоточек для проверки рефлексов мелькал в её руках — быстро, профессионально. Она шла по протоколу неврологического осмотра: коленные рефлексы, ахилловы, бицепс, трицепс. Проверка чувствительности — острым и тупым. Проба Ромберга — пациент стоит с закрытыми глазами, руки вытянуты вперёд.

— Закройте глаза, — её голос доносился из динамика, чуть искажённый. — Теперь коснитесь кончика носа указательным пальцем. Сначала правой рукой. Хорошо. Теперь левой.

Она была хороша. Методичная, последовательная, не пропускающая ни одного пункта. Идеальный врач для стандартных случаев.

А Коровин…

Коровин сидел на стуле у окна и просто смотрел на «пациента». Ничего не делал. Не задавал вопросов. Не участвовал в осмотре. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел.

— Что он делает? — барон нахмурился, отставляя бокал. — Уснул, что ли? Или решил, что работать будет только напарница?

— Ждёт, — ответила Кобрук раньше, чем я успел открыть рот.

— Чего ждёт?

— Пока «пациент» себя выдаст.

Я кивнул. Она понимала.

— Актёры не могут держать роль бесконечно, — объяснил я барону. — Рано или поздно они ошибаются. Выходят из образа. Делают что-то, чего настоящий больной никогда бы не сделал. Коровин это знает. Шестьдесят лет опыта — он видел тысячи пациентов. И научился отличать настоящую болезнь от игры.

— Но Зиновьева проводит осмотр…

— Зиновьева ищет болезнь, — сказала Кобрук. — А Коровин пытается понять, есть ли болезнь вообще. Разные подходы. Посмотрим, кто окажется прав.

Я переключил внимание на второй экран. Палата Семёна и Рогожина.

Им достался реальный пациент. Я специально отобрал этот случай для турнира — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с лицом человека, который последние двадцать лет работал на износ и теперь расплачивался за это сполна. Мешки под глазами, землистый цвет кожи, движения скованные, будто каждый жест причиняет боль.

Боли в суставах, общая слабость, периодическая сыпь на коже. Картина запутанная.

Именно такие случаи я и искал. Без очевидного ответа.

Рогожин уже командовал. Он стоял посреди палаты, возвышаясь над сидящим на