Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

В дверях палаты стояла фигура в тёмном капюшоне. Высокая, худая, неподвижная. Лица не видно — только тень под нависающим капюшоном. Как будто там вообще ничего не было. Как будто под тканью скрывалась пустота.

Грач.

— Ты ошибся, Величко, — он шагнул в палату. Шаги были бесшумными — как он это делал? — Это не отравление.

— Но симптомы… — Семён не отпускал ампулу. Рука дрожала, но он держал. — Миоз, гиперсаливация, мышечные судороги… Это классическая картина холинергического криза!

— Симптомы совпадают, — Грач подошёл ближе и опустился на колени рядом с ним. Теперь они были на одном уровне, но Семён всё равно не мог разглядеть лицо под капюшоном. — Но это не отравление.

Грач поднял голову. Капюшон повернулся в сторону угла потолка — туда, где была спрятана камера наблюдения. Семён даже не знал, что там камера, а Грач — знал. Откуда?

И Грач заговорил. Громко, чётко, обращаясь не к Семёну:

— Разумовский! Слышишь меня? Твой сценарий пошёл не по плану. У нас реальный пациент.

Глава 11

Шприц дрожал в руке.

Семён стоял над телом, которое продолжало биться в судорогах, и чувствовал, как время замедляется до невыносимой тягучести. Каждая секунда растягивалась в вечность.

Атропин. Два кубика. Ввести внутривенно, и судороги прекратятся.

Это же очевидно. Это же классика. Это же первое, чему учат на курсе токсикологии, на втором году обучения, когда студенты ещё зелёные и восторженные, когда им кажется, что медицина — это просто набор алгоритмов, которые нужно выучить и применять.

Миоз — есть. Зрачки сужены до размера булавочной головки, радужки почти не видно.

Гиперсаливация — есть. Пена на губах, слюна стекает по подбородку.

Судороги — есть. Тело выгибается дугой, мышцы сводит так, что видно, как напрягаются сухожилия под кожей.

Три симптома из учебника. Три железных указателя на отравление фосфорорганикой. Три причины, по которым он должен сейчас, немедленно, без колебаний ввести антидот.

Но между ним и пациентом стояла фигура в капюшоне.

— Отойди, — Семён шагнул вперёд, сжимая шприц так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Ты дисквалифицирован. Тебя здесь вообще не должно быть. Ты не имеешь права вмешиваться.

Грач не двинулся с места. Стоял как вкопанный, загораживая доступ к пациенту, и его тёмный силуэт казался Семёну чем-то потусторонним, неправильным. Как будто сама тень решила обрести плоть и встать на пути.

— Послушай меня, Величко, — голос из-под капюшона был глухим, но спокойным. — Один раз. Только один.

— Мне не о чем с тобой разговаривать! Ты сбежал с турнира, тебя дисквалифицировали, а теперь ты врываешься в чужую палату и…

— Понюхай воздух.

Семён осёкся на полуслове.

— Что?

— Понюхай воздух, — повторил Грач терпеливо, как учитель, объясняющий очевидное тупому ученику. — При отравлении фосфорорганическими соединениями есть характерный запах. Чеснок. Или редька. Иногда — прелые листья. Ты его чувствуешь?

Семён втянул воздух. Машинально, не задумываясь.

Ничего. Обычный больничный запах — резкая нота дезинфекции, приторный оттенок лекарств, кисловатый привкус пота. Ничего необычного. Ничего, что указывало бы на…

Нет. Нет, это ничего не значит.

— Это ничего не доказывает, — он снова шагнул вперёд, и голос его звучал увереннее, чем он себя чувствовал. — Запах может отсутствовать при некоторых соединениях. При малатионе, например. Или при…

— Потрогай его кожу.

— Да что ты заладил⁈ Зачем⁈

— При холинергическом кризе — холодный липкий пот. Это один из ключевых признаков. Тело пытается избавиться от токсина через все возможные каналы, потовые железы работают на износ. Кожа должна быть мокрой и холодной, как у утопленника. А у него?

Грач чуть отступил в сторону, давая Семёну доступ к пациенту.

— Потрогай. Сам убедись.

Семён машинально опустился на колени и коснулся руки пациента. Тыльная сторона ладони чувствительнее к температуре.

Кожа была тёплой. Почти горячей. И да, влажной от пота, но это был обычный пот, не тот липкий холодный покров, который описывался в учебниках.

— Это… — Семён замялся, чувствуя, как уверенность уходит из-под ног, как песок сквозь пальцы.

— Это эпилептический статус, — голос Грача был ровным, бесстрастным. — Не отравление. Посмотри на характер судорог. При отравлении ФОС — хаотичные фибрилляции, мышцы сокращаются беспорядочно, как будто по ним пустили ток. А здесь — волны. Ритм. Напряжение, расслабление, снова напряжение. Классический тонико-клонический припадок.

Семён смотрел на тело перед собой. И теперь, когда Грач указал на это, он видел. Действительно видел. Судороги накатывали волнами, почти ритмично, как прибой.

Но это же…

— Если введёшь атропин, — продолжал Грач, — его сердце остановится в течение минуты. Может быть, двух, если ему повезёт. Атропин блокирует парасимпатику, ускоряет сердцебиение. А его сердце и так работает на пределе из-за судорог. Ты добавишь нагрузку, которую оно не выдержит.

Семён смотрел на шприц в своей руке. Два кубика прозрачной жидкости. Спасение или смерть — в зависимости от того, кто прав.

Он или этот мутный тип в капюшоне.

Откуда Грач вообще взялся? Илья его дисквалифицировал. Публично, на весь зал. Объявил, что тот нарушил правила, исчез, не явился на этап. Грач должен был уйти, исчезнуть, убраться из больницы и не показываться на глаза. А вместо этого он стоит здесь, в чужой палате, и командует.

С какой стати Семён должен ему верить? С какой стати он должен слушать человека, который сбежал, как трус? Который играет по своим правилам, плюя на всех остальных?

Но если Грач прав…

Если он прав, и Семён введёт атропин…

Ордынская всхлипнула где-то за спиной. Её напарник что-то бормотал, но Семён не слышал слов. Всё его внимание было сосредоточено на шприце. На пациенте. На выборе, который нужно было сделать прямо сейчас.

Протокол говорил одно. Грач — другое.

Кому верить?

Динамик над дверью щёлкнул. Зашипел помехами, и на секунду Семёну показалось, что он слышит треск статического электричества, как перед грозой.

А потом раздался голос.

Голос Ильи.

Спокойный. Не терпящий возражений.

— Семён. Не мешай ему.

Семён вздрогнул так, будто его ударили.

— Илья? — он задрал голову, глядя на динамик. — Ты видишь?

— Вижу. Делай, что он говорит. Сейчас. Без вопросов.

Голос Ильи был решающим фактором. Не аргументы Грача — аргументы можно было оспорить, подвергнуть сомнению, проигнорировать. Не симптомы пациента — симптомы могли обманывать, могли быть нетипичными, могли не укладываться в картину.

Голос наставника. Человека, которому Семён доверял больше, чем себе. Человека, который ни разу за все эти месяцы не ошибся в диагнозе. Который видел то, чего не видели другие.

Если Илья говорит слушать Грача — значит, нужно слушать Грача.

Семён медленно опустил руку со шприцем. Отступил на шаг,