Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

Он отлепился от стены и сделал шаг к отцу.

— Теперь я Денис Грач. И по документам, и по сути. Игорь Шаповалов мёртв. Можешь поставить ему памятник на семейном кладбище, если хочешь. Выбить на камне красивую эпитафию. «Любимый сын, безвременно ушедший». Хотя нет, «любимый» — это перебор. «Старший сын» — так будет честнее.

Каждое слово било по Шаповалову как пощёчина. Я видел, как он бледнеет, как что-то ломается в его глазах. Видел, как дрожат его руки — мелкой дрожью, которой раньше не было.

И Грач видел это тоже.

Он смотрел на отца с выражением, которое я не сразу смог распознать. Не ненависть — ненависть горячая, импульсивная. Это было что-то холоднее, глубже. Что-то, что копилось годами, кристаллизовалось, превратилось в лёд.

Презрение.

И он наслаждался эффектом своих слов. Это было видно по тому, как чуть дёрнулся уголок его губ. По тому, как блеснули его глаза. Шаповалов стоял посреди комнаты, и я видел, как он пытается собраться. Как борется с собой, с болью, с желанием то ли обнять сына, то ли ударить его. Его губы шевелились, но звука не было — как будто он репетировал слова, которые не мог произнести.

Хватит.

— Хватит, — я шагнул вперёд, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. — Хватит этого… представления.

Оба повернулись ко мне. Шаповалов с облегчением человека, которому бросили спасательный круг. Грач с раздражением, как будто я прервал его на самом интересном месте.

— Я понимаю, что у вас есть история, — продолжил я, становясь между ними. Буквально — спиной к одному, лицом к другому. — Понимаю, что там много боли, много обид, много невысказанных претензий. Семейные драмы — штука сложная, я не берусь судить, кто прав, кто виноват.

Грач усмехнулся.

— Какое благородство, Мастер Разумовский. Не берётся он судить. А что тогда берёшься делать?

— Задавать вопросы. И получать ответы.

— С какой стати я должен тебе отвечать?

— С такой, что ты находишься в моей больнице. В моём турнире. И час назад ты провёл реанимацию на моём пациенте. Так что да — ты будешь отвечать.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Грач первым отвёл взгляд — небрежно, как будто ему просто надоело это занятие.

— Ладно. Спрашивай. Только быстро, у меня нет времени на допросы.

— Зачем этот цирк? — я не стал тратить время на прелюдии. — Капюшон, прятки, появление из ниоткуда. Ты мог просто приехать, зарегистрироваться под своим настоящим именем… — я осёкся. — Под именем Дениса Грача, раз уж оно теперь настоящее. Мог пройти отбор как все остальные. Вместо этого — Владивосток, поддельные документы, загадочное исчезновение посреди турнира. Зачем?

Грач молчал. Смотрел на меня с тем же презрительным прищуром, с каким минуту назад смотрел на отца. Взвешивал — отвечать или послать меня к чёрту.

— Отвечай, — я добавил жёсткости в голос. — Или я вызову охрану, и тебя выведут из больницы прямо сейчас. Без разговоров, без объяснений. Просто выведут и забудут.

Он фыркнул.

— Угрозы? Серьёзно? Я думал, великий Разумовский выше таких примитивных методов.

— Я не угрожаю. Я констатирую факт. У тебя есть две минуты, чтобы начать говорить. Время пошло.

Пауза.

Я видел, как работает его мозг — просчитывает варианты, оценивает риски. Потом что-то изменилось в его лице. Презрение никуда не делось, но к нему примешалось что-то другое. Горечь или желание наконец выговориться?

— Хочешь знать, зачем? — он оттолкнулся от стены и начал ходить по комнате. — Хочешь знать, почему я сбежал на край империи и взял чужое имя? Почему прятался пять лет? Почему приехал на твой дурацкий турнир в капюшоне, как какой-нибудь заговорщик из бульварного романа?

Он остановился напротив Шаповалова, который так и стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

— Спроси у него. Спроси у великого хирурга Шаповалова, гордости отечественной медицины, светила науки. Спроси, почему его старший сын предпочёл стать никем, лишь бы не оставаться его наследником.

Шаповалов открыл рот, но Грач не дал ему вставить ни слова.

— Всю свою жизнь, — голос его стал громче, жёстче, в нём прорезались нотки, которых раньше не было, — всю свою чёртову жизнь я был не личностью.

Он ткнул пальцем в сторону отца.

— Я был функцией. Продолжением. Живым памятником его достижениям. «Это мой сын, он пойдёт по моим стопам». «Это мой наследник, он продолжит династию». «Это моя кровь, мои гены, моё бессмертие в следующем поколении».

Грач развернулся ко мне, и я увидел в его глазах что-то, чего не ожидал. Не злость — боль. Старую, въевшуюся боль, которая никуда не делась за эти пять лет.

— Ты знаешь, каково это — когда любой твой успех объясняют генетикой? «Конечно, он талантливый — он же Шаповалов! Яблоко от яблони, кровь не водица». Ты можешь работать сутками, учиться до кровавых мозолей на мозгах, ставить диагнозы, которые не смог поставить никто другой — и всё равно услышишь: «Ну а что ты хотел? С такими-то генами!»

Он засмеялся. Коротким, злым смехом, от которого мне стало не по себе.

— А стоило ошибиться — один раз, всего один раз — и всё. Позор. Катастрофа. «Как ты мог так опозориться? Ты же Шаповалов! Что люди подумают? Что скажут коллеги? Как мне теперь смотреть в глаза декану?»

Он снова повернулся к отцу.

— Помнишь тот случай, отец? Третий курс, практика в клинике. Я пропустил аппендицит у ребёнка. Пропустил — потому что был уставший, потому что не выспался, потому что накануне готовился к твоему долбаному экзамену до четырёх утра. Ребёнка прооперировали, всё обошлось, никаких последствий. Но ты… ты смотрел на меня так, будто я убил его своими руками.

Шаповалов побледнел ещё больше — если это вообще было возможно.

— Игорь, я…

— «Я думал, ты лучше», — Грач передразнил его голос с пугающей точностью. — «Я думал, ты достоин нашей фамилии. Видимо, я ошибался». Дословно, отец. Я запомнил дословно. На всю жизнь запомнил.

Он отвернулся, провёл рукой по лицу.

— Я устал быть твоей тенью. Устал доказывать, что достоин носить твою драгоценную фамилию. Устал от того, что каждый мой шаг сравнивают с твоими шагами, каждое моё решение — с твоими решениями. Поэтому я уехал. На край света, в Владивосток. Туда, где никто не знает, кто такой Шаповалов. Где никто не спрашивает, чей я сын и какая у меня родословная.

Снова пауза.

— И знаешь что? — голос Грача стал тише, но от этого не менее горьким. — Там,