Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

— Игорь Степанович, посмотрите на меня.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом он медленно, как во сне, поднял голову. Взгляд был пустым, расфокусированным. Он смотрел на меня, но не видел — или видел что-то другое, что-то, что было у него внутри.

— Илья… — голос был хриплым, надтреснутым, совсем не похожим на тот уверенный баритон, которым он читал лекции и отдавал распоряжения. — Я должен… Мне нужно пойти за ним. Поговорить. Объяснить…

— Нет.

Одно слово. Короткое и жёсткое.

Он вздрогнул, и в его глазах появилось что-то похожее на осмысленность.

— Но я…

— Прямо сейчас вы сыну не поможете.

Он вздрогнул снова — сильнее, заметнее. Слово «сын» ударило по нему как электрический разряд.

— Послушайте меня, Игорь Степанович, — я говорил ровно, спокойно, как говорят с пациентом в шоке. — Он злится. Он приехал сюда, чтобы злиться. Копил эту злость пять лет — может, дольше. И сейчас, в эту минуту, он не способен слышать ничего, кроме собственной обиды.

Шаповалов открыл рот, чтобы возразить. Я поднял руку, останавливая его.

— Любой разговор сейчас только усугубит ситуацию. Вы скажете что-то — из лучших побуждений, от чистого сердца — а он услышит совсем другое. Услышит то, что хочет услышать. И пропасть между вами станет ещё глубже.

— Но что же мне делать? — в его голосе было отчаяние. — Я не могу просто… сидеть и ждать. Столько лет я ждал. Не знал, жив он или мёртв. А теперь он здесь, в этом же городе, и я должен…

— Вы должны пойти к семье.

Он замолчал, глядя на меня непонимающе. Я положил руку ему на плечо. Крепко, по-мужски.

— Идите к ним, Игорь Степанович. Посидите с Алёной, подержите её за руку. Поговорите с Мишкой о чём-нибудь простом — о погоде, о книгах, о том, что он будет делать, когда выпишется. Пусть они станут вашей терапией сегодня. Пусть их любовь согреет вас — вместо холода, который вы получили от старшего сына.

Пауза.

— А с этим… — я кивнул в сторону двери, за которой исчез Грач, — разберёмся позже. Когда все остынут и пройдёт первая волна. Сейчас он не готов слушать. Но те, кто ждёт вас в больнице — они готовы любить. Идите к ним.

Шаповалов смотрел на меня долго, молча. Я видел, как в его глазах идёт борьба. Отцовский инстинкт кричал: «Беги за ним! Догони! Объясни!» А разум — тот самый острый, аналитический разум, который сделал его отличным хирургом — понимал, что я прав.

Потом что-то дрогнуло в его лице. Напряжение отпустило. Плечи, которые были подняты к ушам, медленно опустились.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Как всегда прав. Проклятье, Илья, когда ты успел стать таким…

Я не ответил. Просто подал ему руку, помогая встать.

Он поднялся тяжело, как старик. Постоял секунду, держась за мою руку, словно боялся упасть. Потом выпрямился, расправил плечи. Это было усилие — я видел, чего ему стоило принять вертикальное положение и изобразить подобие достоинства.

— Илья… — он остановился у двери, обернулся. — Спасибо. За всё. За то, что говоришь прямо. И не утешаешь меня как… как инвалида какого-то.

— Не за что, Игорь Степанович.

— И… — он замялся. — Присмотри за ним. Если сможешь. Я знаю, он сложный. Знаю, что наговорил тебе гадостей. Но он не плохой. Правда, не плохой. Просто… сломанный. Я сломал его. Своими руками, своим… — он не договорил, махнул рукой.

— Просто недолюбленный, — закончил я за него. — Я понимаю, Игорь Степанович. Идите. И постарайтесь отвлечься, хорошо? Вы нужны больнице и своим пациентами. Операции сами себя не сделают.

Он кивнул. Открыл дверь. Остановился на пороге.

— Он талантлив, — сказал вдруг. — Я серьёзно, Илья. Я видел много одарённых людей за свою жизнь, но Игорь… Денис… — он поправился с видимым усилием, — он особенный. Если бы я мог… если бы мы могли…

— Идите, — мягко повторил я. — Завтра поговорим.

Дверь закрылась за ним.

Я остался один в мониторной. На экранах мелькали картинки из палат — турнир продолжался, несмотря ни на что. Участники работали, пациенты ждали диагнозов. Жизнь шла своим чередом.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным. — Ты хорошо с ним поговорил. Жёстко, но правильно. Он бы сейчас наломал дров.

— Спасибо, Фырк.

— И что теперь? Какой план?

— План? У меня тридцать участников в разгаре второго этапа. Пресса, которая рыщет по коридорам в поисках скандалов. Актёр с эпилепсией в реанимации. И гений-психопат, который обещал стать моим персональным кошмаром.

— Звучит весело.

— Не то слово.

Я направился к двери. Нужно было вернуться к работе. Но мысли о Граче не отпускали. Он не просто обиженный сын, устроивший истерику. За всей этой яростью, за презрением и жестокостью скрывалось что-то ещё.

Я видел, как он останавливал кровотечение в мозгу. Видел холодное свечение, которое исходило от его рук — не тёплое, золотистое, как у обычных целителей, а какое-то… другое. Синеватое. Мертвенное.

Искра Грача была больной. Или изменённой. Или проклятой — если верить в такие вещи. Это не свойственно лекарям. Наша магия — живая, тёплая, несущая исцеление. А то, что я почувствовал от Грача, было чем-то противоположным. Как будто он лечил не жизнью, а… чем-то другим.

Нужно будет разобраться. Понять, что с ним произошло. Что превратило талантливого молодого врача в это… это существо с потухшими глазами и ледяной магией.

Но это — позже. Сейчас — турнир.

Кивнув барону и получив в ответ одобрение взмахом руки, я вышел в коридор и направился к палатам.

* * *

Рогожин листал результаты уже сорок минут.

Семён стоял у стены, наблюдая за тем, как столичный сноб перебирает бумаги с нарастающим раздражением. Стопка результатов на тумбочке рядом с кроватью росла — анализы крови, снимки, заключения специалистов. Всё, что Рогожин назначил в первые часы работы с пациентом, уже вернулось из лаборатории.

И ничего не показало.

— МРТ головного мозга — норма, — Рогожин бросил снимок на кровать. — МРТ позвоночника — возрастные изменения, ничего критичного. КТ грудной клетки — чисто. Токсикологическая панель — следовые количества, в пределах допустимого для работника химпроизводства.

Он расхаживал по палате, заложив руки за спину, как генерал, чья армия только что проиграла сражение. Каждый шаг был резким, раздражённым. Театральность никуда не делась, но теперь в ней сквозило разочарование.

— Генетика — никаких маркеров предрасположенности. Анализ на тяжёлые металлы — норма. Спинномозговая жидкость — без патологии.

Он швырнул последний листок на стопку.

— Чёрт знает что. Все исследования чистые, а пациент еле руки разгибает.

Михаил Степанович сидел на кровати и смотрел на