Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

всё это с тоской человека, который уже сто раз проходил через подобное. Его лицо было серым, усталым. Под глазами залегли тёмные круги. Руки, лежавшие на коленях, были слегка скрючены — суставы не позволяли полностью разогнуть пальцы.

— Я же говорил, господин лекарь, — он попытался вставить слово, — это после завода началось. Может, если бы вы…

— Анамнез записан, — отмахнулся Рогожин, даже не повернув головы. — Токсикология чистая. Значит, дело не в заводе. Нужно копать глубже. Назначим повторную панель, расширенную генетику, консультацию ревматолога для проформы… Объективные данные важнее субъективных ощущений. Пациент всегда думает, что знает причину своей болезни. Обычно он ошибается.

Семён стиснул зубы.

Он уже час слушал эту чушь. Час смотрел, как Рогожин игнорирует очевидное, как он громоздит назначение на назначение, превращая простой случай в монстра из ста анализов и десяти консультаций.

А ведь ответ лежал на поверхности. Нужно было только слушать.

— Может, всё-таки выслушаем пациента подробнее? — Семён не выдержал. — Он говорил про работу на химзаводе, про отсутствие защиты, про то, что симптомы начались именно после…

— Величко, — Рогожин обернулся с выражением снисходительного терпения. Так смотрят на ребёнка, который задал глупый вопрос. — Я понимаю, что в провинции вас учили слушать бабушкины сказки и ставить диагнозы по запаху. Народная медицина, травки-муравки, «а вот моя соседка говорила». Очень мило, очень душевно.

Он скрестил руки на груди.

— Но в столице, в настоящих медицинских учреждениях, мы используем доказательную медицину. Объективные данные. Аппаратные исследования. Лабораторные показатели. То, что можно измерить, взвесить, сфотографировать.

— Доказательная медицина начинается с анамнеза, — возразил Семён. Голос звучал ровнее, чем он себя чувствовал. — С истории болезни и того, что рассказывает пациент.

— Анамнез — это субъективная информация, — Рогожин поморщился, как от кислого. — Пациент может врать. Преувеличивать. Фантазировать. Путать причину и следствие. А МРТ не врёт никогда. КТ не преувеличивает. Анализ крови не фантазирует.

Семён стиснул планшет так, что заболели пальцы.

Спорить было бесполезно. Рогожин из тех людей, которые слышат только собственный голос. Для него существовало только одно мнение — его собственное. Всё остальное — «провинциальные методы», «бабушкины сказки», «отсталость».

«Ладно. Не хочешь слушать — не надо. Я просто докажу, что ты ошибаешься. Молча. Фактами.»

Результат анализа, который он заказал час назад, должен был уже прийти. Если он прав — если его догадка верна…

Дверь палаты открылась. Семён обернулся — и замер. В дверях стоял Илья.

Он выглядел уставшим. Тени под глазами, напряжённая линия плеч, чуть осунувшееся лицо. Но взгляд был прежним — острым, внимательным, не упускающим ничего.

Илья не сказал ни слова. Просто вошёл, прислонился к стене справа от двери и скрестил руки на груди. Его глаза скользнули по палате — по Рогожину, застывшему посреди комнаты, по Семёну с планшетом, по пациенту на кровати.

И остановились. Он молчал. Просто стоял и смотрел.

Рогожин осёкся на полуслове. Его самоуверенность, которая только что заполняла всю палату, вдруг съёжилась, как проколотый воздушный шар. Он нервно кашлянул, поправил и без того идеально сидящий халат.

— Мастер Разумовский! — голос стал на октаву выше, а на лице расплылась улыбка — неестественная, натянутая. — Какая честь! Мы как раз заканчиваем первичный осмотр. Я уверен, что мы на правильном пути. Комплексное обследование позволит исключить все возможные…

— Продолжайте, — голос Ильи был ровным, нейтральным. — Не обращайте на меня внимания.

Но не обращать внимание было невозможно.

Его присутствие меняло всё — атмосферу, динамику, сам воздух в палате. Рогожин нервничал, путался в словах, потерял свой командный тон. Пациент, наоборот, приободрился — он узнал Илью.

Семён чувствовал спиной взгляд наставника. Не видел его — стоял лицом к кровати — но чувствовал. И это придавало сил. Это напоминало: ты не один. За тобой стоит человек, который верит в тебя.

В дверь постучали. Вошёл лаборант — молодой парень в белом халате, с папкой в руках.

— Результаты анализа, который вы заказывали, лекарь Величко.

Семён взял папку. Открыл. Пробежал глазами строчки цифр.

И почувствовал, как внутри разливается тепло. Как губы сами собой растягиваются в улыбку, которую он едва успел подавить.

Есть.

Рогожин нахмурился, глядя на папку в его руках.

— Что это? Я не назначал никаких дополнительных анализов. Все назначения должны согласовываться со мной, это базовое правило командной работы.

— Зато я назначил, — Семён посмотрел ему в глаза. Голос звучал твёрдо, увереннее, чем он себя чувствовал. — Антитела к цитруллинированному виментину.

Рогожин моргнул.

— Что? К чему?

— К цитруллинированному виментину. Специфический маркер ревматоидного артрита. Более чувствительный, чем стандартный ревматоидный фактор, особенно на ранних стадиях.

— Ты ищешь ревматоидный артрит? — Рогожин фыркнул. Презрительно, высокомерно. — У мужика с химзавода? Который два года дышал растворителями? Это токсикология, деревня! Классическое отравление промышленными ядами! При чём тут суставы?

— Токсины могут быть триггером аутоиммунного процесса, — Семён протянул ему папку. — А показатели превышены в сорок раз. Это серопозитивный ревматоидный артрит. Триггером послужила хроническая интоксикация на производстве. Ваша психосоматика отменяется.

Тишина.

Рогожин смотрел на цифры так, будто они лично его оскорбили. Его лицо медленно краснело — от шеи вверх, как ртуть в термометре.

— Это… это ещё ничего не доказывает, — он попытался взять себя в руки, вернуть командный тон. — Нужны дополнительные исследования. Консультация ревматолога. Повторный анализ в другой лаборатории. Нельзя ставить диагноз на основании одного…

— Всё верно, — голос Ильи заставил всех обернуться.

Он по-прежнему стоял у стены, скрестив руки на груди. Но теперь его взгляд был направлен на Семёна. И в этом взгляде было что-то, от чего у Семёна перехватило дыхание.

Одобрение. Настоящее…

— Диагноз верный, — сказал Илья. — Серопозитивный ревматоидный артрит, спровоцированный хронической интоксикацией. Интересный случай, если знать, куда смотреть.

Он оттолкнулся от стены и подошёл к кровати. Посмотрел на пациента — тот смотрел на него с надеждой, с облегчением человека, которого наконец-то услышали.

— Назначай лечение, Семён. Метотрексат, стандартная схема. НПВС для купирования болевого синдрома — ибупрофен или напроксен, на твой выбор. И направление к ревматологу для долгосрочного наблюдения.

Семён кивнул, не в силах сдержать улыбку.

— Понял. Сделаю.

Илья повернулся к Рогожину. Тот стоял посреди палаты, всё ещё сжимая в руках папку с результатами, и выглядел так, будто его только что публично выпороли.

— А вам, коллега, — голос Ильи был ровным, почти дружелюбным, но от этого ещё более убийственным, — я бы посоветовал меньше смотреть на ценник оборудования и больше — на пациента. Иногда простой разговор и внимательный сбор анамнеза стоят дороже, чем МРТ всего тела с контрастом.

Он развернулся и пошёл к двери.

— И ещё, Рогожин, — он остановился на пороге, обернулся через плечо. —