Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский

Худой — не стройный, а именно худой, болезненно, с впалыми щеками и торчащими скулами. Тёмные круги под глазами, глубокие и чёрные, как синяки после драки. Кожа серая, нездоровая, как у человека, который месяцами не видел солнца. Губы потрескавшиеся, обветренные.

Он выглядел больным. Измождённым. Сломанным. Как будто что-то внутри него перегорело, и осталась только оболочка — функционирующая, но пустая.

Это и есть гений? Человек, который выдал лучший отчёт на первом этапе?

Грач заметил его взгляд и скривился. Выражение лица было таким, будто он съел что-то горькое.

— Узнал кого-то? — голос был хриплым, усталым. И он направился к двери.

— Стоять, — голос Ильи был тихим. Но в нём было что-то такое, от чего Грач остановился на полушаге. — Вы идёте со мной.

Грач обернулся. На его измождённом лице появилась кривая усмешка — неприятная, дерзкая.

— Я дисквалифицирован, забыли? Вы сами объявили это на весь зал, перед камерами, перед журналистами. Очень эффектно получилось, кстати. «Денис Грач дисквалифицирован. Правила едины для всех». Красиво звучало.

— И что?

— А то, что я теперь никому здесь не подчиняюсь. Я не участник вашего турнира. Не сотрудник вашей больницы. Не ваш ординатор. Я — никто. Свободный человек, который может идти куда хочет.

— Мне — подчиняетесь.

— С какой стати?

Илья сделал шаг вперёд. Семён видел, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Это было странно, непривычно. Илья всегда контролировал себя. Всегда.

— С такой, что вы только что провели реанимацию в моей больнице. На моём пациенте. Без моего разрешения. Без лицензии, без допуска, без каких-либо документов, подтверждающих ваше право вмешиваться.

— Ваш пациент умирал, — Грач развёл руками. — Прямо на полу, на ваших глазах. Пока вы сидели в своей уютной комнатке с мониторами и смотрели шоу, я делал вашу работу.

Он развернулся и снова направился к двери.

— Мне пора. Было приятно познакомиться. Удачи с вашим балаганом.

И тут Илья сорвался.

Семён видел это как в замедленной съёмке. Видел, как Илья в два стремительных шага пересёк расстояние до Грача. Как схватил его за плечо, развернул к себе. Как толкнул к стене, прижал, вцепившись в отвороты тёмного балахона.

За все месяцы работы в ординатуре Семён ни разу не видел Илью таким. Всегда спокойный, всегда ироничный, всегда контролирующий ситуацию. Даже когда главврач орал на него за нарушение субординации. Даже когда пациенты умирали у него на руках. Даже когда всё шло наперекосяк.

А сейчас его лицо было перекошено от ярости. Настоящей, неприкрытой ярости.

— Ты, — голос Ильи был низким, хриплым, почти рычанием, — идешь со мной!

Грач попытался вырваться, но хватка была железной. Он скривился от боли — Илья, видимо, сжимал сильнее, чем хотел.

— Отпусти меня.

— Сейчас. Или я вызову охрану, и тебя выведут отсюда силой. А потом я позвоню в полицию и напишу заявление о незаконном проникновении и нападении на пациента. Выбирай.

Несколько долгих секунд они стояли так — лицом к лицу, глаза в глаза. Семён видел, как на лице Грача сменяются эмоции. Злость — он явно не привык, чтобы с ним так обращались. Презрение — к этим правилам, к этому турниру, к этому человеку, который смел угрожать. Желание огрызнуться, послать всех к чёрту, уйти и не оглядываться.

А потом — что-то другое. Что-то похожее на усталость и опустошение. Признал поражение получается?

Плечи Грача опустились. Напряжение ушло из его тела.

— Ладно, — он отвёл взгляд. — Ладно. Отпусти. Пойду.

Илья разжал руки и отступил на шаг. Одёрнул рукава халата. Провёл ладонью по лицу, словно стирая что-то невидимое.

— В мониторную. Сейчас.

Грач молча кивнул и направился к двери. Илья двинулся следом.

У порога он обернулся и посмотрел на Семёна. Взгляд был тяжёлым, усталым.

— Ты всё сделал правильно, — сказал он негромко. — Ты слушал. Ты думал. Ты не побоялся изменить решение, когда понял, что ошибаешься. Это важнее, чем поставить диагноз с первого раза. Не вини себя.

И вышел, не дожидаясь ответа.

* * *

Я злился на себя.

Не на Грача. На себя. За то, что сорвался. За то, что потерял контроль на глазах у ординаторов, у участников турнира. За то, что схватил его, как уличный громила хватает должника в тёмном переулке. Прижал к стене, угрожал силой, рычал что-то про полицию и заявления.

Это было непрофессионально. Недостойно.

Я шёл по коридору к мониторной и чувствовал, как горят щёки. Грач плёлся впереди, сутулясь, засунув руки в карманы своего нелепого балахона. Со спины он казался ещё более жалким — худые плечи, торчащие лопатки, неровная походка человека, который давно не высыпался.

Но меня вывела из себя не его дерзость. И даже не исчезновение с турнира.

Меня вывел из себя его метод.

Я видел всё на мониторе. Видел, как он силой разжимал челюсти, не заботясь о том, что ломает пациенту зубы. Слышал этот хруст — даже через динамик, даже через помехи он был отчётливым, ужасным. Видел холодную эффективность механика, который чинит сломанную машину, а не врача, который спасает человеческую жизнь.

В его действиях не было сострадания. Только расчёт. Только результат.

Да, он спас человека. Оказался прав насчёт диагноза. Но это не оправдывает то, как он это сделал.

Мониторная встретила нас тишиной. На экранах всё ещё мелькали картинки из палат — турнир продолжался, несмотря ни на что. Участники работали, не подозревая о том, что произошло.

Барон стоял у окна, нервно вертя в пальцах пустой бокал. Кобрук сидела в кресле, скрестив руки на груди. Их лица были напряжёнными, серьёзными.

Они видели всё. От начала до конца.

— Оставьте нас, — сказал я.

Барон открыл рот, явно собираясь возразить. Наверняка хотел сказать что-то про «мы имеем право знать» или «это касается всех нас». Но Кобрук положила руку ему на локоть и едва заметно покачала головой.

Они вышли молча, тихо прикрыв за собой дверь.

Грач стоял посреди комнаты, сутулясь, как провинившийся школьник в кабинете директора. Без капюшона он выглядел ещё хуже, чем в палате. Резкий свет мониторов подчёркивал каждую морщину.

Я представлял себе гения из Владивостока иначе. Уверенный в себе вундеркинд с холодным взглядом и высокомерной улыбкой. Человек, который смотрит на окружающих сверху вниз, потому что знает — он умнее.

А передо мной стоял сломанный человек. Издёрганный, уставший, больной. Человек, который выглядел так, будто не спал неделю. Или месяц. Человек, от которого осталась только оболочка.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове, и в нём не было обычной насмешки. Только тревога.

— Что?

— В нём что-то не так.