Дикое поле - Ник Тарасов

Я вышел вперёд, поправляя пояс. Тихон Петрович, немного кряхтя, уже шёл походкой хозяина острога навстречу гостю.

— Кто такие будете? — прохрипел сотник, щурясь от солнца. — С чем пожаловали?

Орловский-Блюминг даже не спешился сразу. Он окинул взглядом двор, задержал взор на куче навоза у коновязи (которую не успели убрать), поморщился, достал платок, пропитанный ароматной водой, и поднёс к носу. Этот жест оскорбил присутствующих сильнее, чем плевок.

— Наказной атаман Филипп Карлович Орловский-Блюминг, — произнёс он. Голос у него был ровный, тихий, но такой… канцелярский. Будто громко бумагу резал. — Прислан из Москвы государевым указом. Для надзора и наведения распорядка в вашей… хм… обители.

Он наконец соизволил спуститься с коня. Сапоги из мягкой кожи коснулись пыли, и он снова поморщился. Затем, не глядя ни на кого, достал из-за пазухи свёрток, развернул плотную бумагу с царской печатью и протянул её нашему сотнику. Этот свёрток и гласил об указе о назначении.

— Долгое время безвластие у вас тут, — он обвёл всех взглядом, и я почувствовал себя школьником, которого застукали за курением в туалете. — Атамана нет, есаула нет. Ватага степная, а не государево войско. А граница, господа казаки, требует порядка. Реестра. И отчёта по службе.

Слово «отчёт» прозвучало как приговор.

— А вы, кстати, кем будете? — молвил Орловский-Блюминг, оглядывая сотника сверху вниз.

— Сотник Тихон Петрович я, — представился наш батя, пытаясь расправить плечи, но видно было, что перед этим лощёным барчуком он тушуется. — Временно за старшего. Заместитель у меня — второй сотник, Максим Трофимович. Ранены мы были… татары шалят.

Здесь сотник упомянул про того самого Максима Трофимовича, который возглавлял сводный отряд из своей сотни и части наших десятков, когда они ходили в карательный поход во время нашей битвы в Волчьей Балке.

И это тот же самый «Трофимыч», с сотни которого Тихон Петрович, по обоюдному согласию командиров, перевёл Семёна (меня, то есть) к себе в самые первые дни моего пребывания здесь.

— Вижу, — холодно бросил Филипп Карлович. — Вижу, что шалят. И вижу, что дисциплина у вас соответствующая. Грязь, своеволие…

Он прошёл мимо Тихона Петровича, словно тот был мебелью, и направился прямо ко мне. Видимо, моя бритая голова и чистая рубаха выбивались из общего пейзажа слишком сильно.

— А это кто? — он ткнул в мою сторону тростью с серебряным набалдашником. Не в меня, а в мою сторону. Как в экспонат.

— Десятник Семён, — ответил я сам, глядя ему прямо в переносицу. — Наказной сотник в недавнем походе. Заведую медициной, соблюдением чистоты и лечением в остроге.

— Соблюдением чего? — одна его бровь поползла вверх. — Любопытно. В такой дыре — и чистота. И что же, десятник Семён, в себя включает ваша… чистота?

— Гигиену, — отчеканил я. — Кипячение воды. Обработку ран очищенным алкоголем. Борьбу с вшами путём бритья. Сбережение людей ратных.

Филипп Карлович хмыкнул. Он обошёл меня кругом, разглядывая.

— Бритьё… Необычно для здешних мест. Вид имеете… — он подбирал слово, — … дивный. Не слишком ли это своевольно?

— Все действия согласованы с сотником и направлены на повышение боеспособности, — ответил я казённым языком, который сам же ненавидел, но который был единственным понятным этому человеку.

Орловский-Блюминг снова посмотрел на меня, на этот раз внимательнее. В его глазах мелькнул интерес. Холодный, этакий «вивисекторский» интерес.

— Боеспособности… Что ж, завтра разберёмся. А пока…

Он повернулся к Тихону Петровичу.

— Избу атамана, сотник, подготовь мне — там уже, видать, всякая живность заразная обжилась на время вашего прошлого начальника. Канцелярию развернём там. И людям моим организуй место. Я думаю, в избе есаула. Завтра утром — общий смотр. Буду проверять списки, оружие и… — он снова брезгливо оглядел двор, — … соответствие государевой службе.

Тихон Петрович утвердительно кивнул:

— Будет сделано.

* * *

Нежданно пришли новые времена. Времена бумаги, печатей и холодного московского высокомерия. И что-то мне подсказывало, что эта угроза пострашнее татарской сабли. С татарином можно договориться сталью. А как договариваться с человеком, которому ты должен подчиняться и у него вместо сердца — чернильница?

— Ну, Семён, — тихо сказал подошедший сзади Остап, сплёвывая. — Похоже, закончилась наша вольница. Приехало начальство. Теперь не жизнь будет, а сплошной строевой смотр.

— Посмотрим, Остап, — ответил я, глядя на закрывающуюся дверь избы сотника, за которой скрылся Филипп Карлович, Тихон Петрович и Максим Трофимович. — Любую проверку можно пройти. Главное — правильно подготовить отчётность.

Но на душе скребли кошки. Этот Орловский-Блюминг был системным игроком. И он пришёл играть на своём поле, но нашими фигурами.

* * *

Утро началось не с петухов и даже не с привычного запаха дыма и навоза, а с нервной дрожи, пронизывающей весь острог. Так бывает в офисе перед приездом генерального директора из головного, когда секретарши судорожно прячут недоеденные шоколадки, а менеджеры среднего звена симулируют бурную деятельность, перекладывая бумаги из стопки «А» в стопку «Б».

Здесь, в XVII веке, вместо перекладывания бумаг торопливо чистили пищали, поправляли пики и латали сбрую, а вместо шоколадок рассовывали мутную брагу по самым тёмным углам.

Филипп Карлович Орловский-Блюминг готовился к общему смотру. Однако в нём участвовала только наша сотня. Вчера на совещании Максиму Трофимовичу был отдан приказ: по поручению государеву подготовить и взять свою сотню и сегодня рано утром отправиться на юг для берегового сторожевого дела — времена там стояли неспокойные.

И вот мы стояли на плацу уже битый час. Было немного облачно, но пот всё равно тёк по спинам, мошкара жрала немилосердно. Однако, строй не шелохнулся. По крайней мере, мой строй.

Мой «лысый десяток» выделялся на общем фоне как иномарка на парковке «Жигулей». Мои парни стояли ровно, плечом к плечу, сверкая на солнце гладко выбритыми черепами. Рубахи чистые (насколько это возможно в полевых условиях), оружие смазано, взгляды прямые. Никакого похмельного амбре, никакой расхлябанности. Мы были «витриной» эффективности.

Остальная сотня представляла собой печальное зрелище. Пёстрая толпа в разномастных кафтанах, кто-то в шлеме набекрень (те, у кого он вообще был), у кого-то сабля ржавая, кто-то чешется каждые пять секунд.

Наконец, двери избы московского гостя распахнулись.

Орловский-Блюминг вышел на крыльцо. Он не спешил, наслаждался моментом. Одет он был безупречно — для паркета