Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

Все окружающее становилось для него как-то понятнее, ближе, безобиднее; и страшная толстуха — отцова б… — как именовал ее «внутренний голос» попаданца, и пирог, прикрытый газетой, и лохматый барбос, которого отец гладил под столом. Впрочем — наблюдая хлопоты Павла Петровича, многословно доказывавшего теперь, что изредка выпить — не грех, Сергей думал о том, что мать как бы там ни было справедлива к отцу.

«А вот с другой стороны — к примеру была бы у тебя жена — скажем купчиха — ну вроде этой Феклы — толстая и выпивающая — не бегал бы ты от нее к белошвейкам каким да горничным? Ну или к чистенькой жене или вдове какого-нибудь письмоводителя или акцизного? На женины же денежки!» — ехидно подсказал все тот же внутренний голос.

«…Впрочем, у меня, кажется, начинает в голове шуметь… Ну так что же? В этом, кажется, ничего страшного нет… Может быть, я путаюсь в мыслях? Надо будет следить за собой… Семью восемь сколько? — Сорок восемь? Нет — пятьдесят шесть. Ну, значит, все обстоит благополучно».

— Я не самохвал! — вещал отец. Но мне жаль твою мать — она не понимает, насколько отвергнутый ею супруг умнее и человечнее господина Скворцова. — Женщины вообще обращают внимание только на внешность и тому подобный вздор; поэтому все они чересчур мелочны, узки и нетерпимы… а вследствие этого и нестерпимы.

— Уж ты, брат, извини, — перебил сам себя Павел Петрович, — надо позвать Феклу Ивановну на помощь. Без бабы никакое хозяйство не клеится.

Вошла Фекла и заскрипела по комнате башмаками, расставляя закуски. Сергей невольно следил за ее плавными, самоуверенными движениями, видел перед собой ее лицо, покрытое веснушками — с грубыми деревенскими чертами — колода и есть колода…

«Вот же свиноматка!»

Хотя… сейчас вкусы то какие? Покажи местному мужику какую нибудь Настю Иевлеву с Юлей Перисильд — так чего доброго спросит добрый человек — а почто девчонок то голодом морили, господа хорошие?

— Вот, брат, тебе мой завет, — говорил Павел Петрович, словно уловив его мысли, — не женись на барышне, — они все чахлые и кислые. То ли дело Феклуша: молодец, крендель-баба! Все сделает, все устроит… Упадешь пьяный на улице — на руках домой принесет! Ха-ха-ха! Ей-богу!.. Кутнем с тобой, Сережка, — что киснуть-то? Все мы — люди, все — человеки, все во гресех родились и все должны приять смертный час… Так и на том свете скажу: «Родился мал, умер пьян, — ничего не помню!..» Трапеза готова? Ай да Феклушка… Ай да молодец! Га! И он дружески похлопал ее по спине. Сергей и это нашел забавным.

Фекла подсела к столу и начал опрокидывать рюмку за рюмкой; Сергей глядел на нее и вдруг захохотал. Решительно все заставляло его смеяться и «Михрютка», и Фекла, и Павел Петрович, который при каждой новой рюмке говорил новую прибаутку сдобрив ее иногда церковными словечками. Сергей чокался, выпивал, смеялся и думал, что вот так пить хмельное в компании может быть очень приятно. Да — он скоро привыкнет к этому миру — ему уже не сняться ни ноутбуки ни авто… Теперь ему казалось все неважным, — скорее забавным, чем мрачным: гимназия — мелочь, хорват — смешной чудак, Елена — уморительная дура, Белякова… черт с ней!..

Все в жизни легко, а главное, все — трын-трава… А отец пьяница но добрый: он вот приютил Михрютку… Спас может быть от голодной смерти на улице — как мрут несчитанные дети-бродяжки в России и не только…

«А главное: все мы — люди, все — человеки».

Вдруг он почувствовал, что всерьез пьянеет — и отодвинул рюмку.

— Эх ты, слюнтяй! — сказал презрительно отец и выпил его порцию.

Сергей сообразил, что Павел Петрович начинает приходить в состояние, которое сам Суров-старший называл «третьей редакцией». В первой — он смирен, сокрушен о грехах своих и склонен к морализаторству, во второй — весел, остроумен, живет минутой, смотрит на все крайне легко и не признает ничего, кроме наслаждения; что касается третьей, то она не обещает ничего хорошего для окружающих.

— Маменькин сынок! — заметил Павел Петрович, смотря в упор на сына помутившимся взглядом. — Брезгует нами! Все вы с вашей мамочкой — фрикасе и прокисе! Всех вас в один мешок да в воду!

Это замечание не понравилось Сергею. И он увидел все словно без очков: лицо Феклы оказалось слишком красным и грубым, да и сама баба страшной и развязной, глаза отца — шальными и мутными.

«Ну и козел же ты — папашка!!!» — мысленно резюмировал попаданец

— Вот мы с-ним сладенького выпьем, — сказала Фекла, наливая две рюмки.

Сергей оттолкнул и эту рюмку.

— Полно кочевряжиться-то! — заметила Фекла и визгливо запела песню.

— На вот, пей, щенок! — сказал Павел Петрович, придвигая рюмку «Михрютке». — Покажи ему, как добрые люди пьют.

Но «Михрютка» тоже не мог пить, мотая головой. Ручонки его дрожали, парнишку повело из стороны в сторону. Павел Петрович взбеленился.

— Пей, чертенок! — закричал он, топая ногами. — Тебе уважение делают… Пей! Пей пи… юк!

«Михрютка» заревел. Павел Петрович сшиб его подзатыльником с табурета и вышвырнул за дверь.

— «Ну и козел же ты! — зло повторил Сергей про себя, трезвея… Ребенок то чем виноват???»

Ему сделалось вдруг жутко противно. В сознании — тяжелая муть а в желудке — тяжесть. Чего доброго не блевануть тут… Он налил себе чашку заварки и выпил в несколько глотков. В голове как будто стало проясняться,

Между тем Павел Петрович все более распалялся и выкрикивал истошно подвизгивая:

— Я думал, он мой, а он маменькин сынок, юбочник! Ну, и пусть идет к… маменьке… Там от добродетели не продохнешь: благородство, тонкость в обращении, деликатес! Только «Руслан» больно дохлый, да зато «корректный» мальчик… «Люблю, говорит, его за то, что он вполне корректный…» Фешка, понимаешь, что такое «корректный»? Впрочем, что с тебя взять — у тебя волос долог, да ум короток… «У нашей Федосьи даже на носу волосья…» Ха-ха!

— Замолчи ты, никудышный! — отозвалась Фекла — видать и ее проняло, — мне эта твоя простокомидия давно надоела!

— Ты не понимаешь этого, потому что ты — полено стоевросовое… — заявил Суров-старший, заплетающимся языком. А Сергей понимает!.. «Корректный»! Да моя палка еще корректнее! — он двусмысленно загоготал. Так, что ли, Сергей Павлович? Что ты нос-то воротишь? Вы с маменькой тянетесь в аристократы? Таких, как ты, я называю: «штаны в обтяжку»… На отца фыркает… важная птица! Дрянь — больше ничего! Правда, Феклуша? Фе-Клуша! Хоть и Феклуша но не клуша. Она бы показала тебе, кисляю, как