Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

огромного толстого пестрого попугая — преисполненного важности. Раскрасневшееся лицо светилось непреклонным самодовольством и спокойной уверенностью, а вся фигура дышала чем-то нахально- похабным. Рядом с ней сгорбленный, хоть и крупный оплывший Павел Петрович, в своем черном драповом истасканном халате, производил какое то как тут опять таки часто говорили мизерное впечатление. Особенно при взгляде на его модную размахайку и цилиндр, валявшиеся на сундуке. «Бич» — «бывший интеллигентный человек»-вспомнил он юмор из его девяностых. А в общем — так себе притончик…

При появлении Сергея женщина не торопясь встала из-за стола, медленно утерла рукавом толстые, грубо накрашенные губы и взяла самовар.

«Как можно вот это вот е… ть⁇» — пронеслось у него.

— Подогреть, что ли? — лениво сказала она и вышла, стуча башмаками, после чего в комнате стало как будто вдвое просторнее,

Павел Петрович смущенно суетился кругом стола, бормоча что-то и хватаясь дрожащими руками то за одну вещь, то за другую.

— Ну, вот и хорошо, и ладно… — твердил он растерянно. — Будем чай гонять… Побалагурим… Садись-ка — сыне!

Забыл ли он о давешней сцене в переулке или стыдился вспоминать о ней, — неизвестно; только он не обмолвился об этом ни одним словом, как будто ничего и не было.

— Михрютка, вылезай, — чего ты там притулился? — сказал он, смотря в угол.

Из угла — надо сказать введя попаданца в недоумение — вылез мальчик лет восьми, довольно миловидный, но донельзя грязный и обтрепанный.

— Вот, рекомендую, — сказал Павел Петрович сыну, — вчера подцепил этого субъекта на улице. По миру ходит, говорит: «Мамка бьет и пьет горькую». — А коли бьет, говорю, так ну ее к лешему: ползи ко мне! Вот и приполз… Теперь у меня пресмыкается. Как тебя звать-то?

— Ефимка, — ответил мальчик надтреснутым голосом.

— Ну, а у меня будешь Михрютка.

И Павел Петрович, довольный тем, что нашел тему для разговора, начал подробно рассказывать о мальчике.

— Буду так сказать воспитывать — добро творить! За три рубля метрику справлю будет тебе названный братец Михрютка Суров! Какой однако забавник! Жопку подолом подтирает! — Ну, садись, Михрютка, сейчас будем тебя чаем поить, — заключил он. — На вот пока апельсин — ешь… да нюхалку свою сначала утри.

Сказав это, он вышел из комнаты и пропадал где-то минут пять; потом` явился с самоваром — большим и медным с медалями.

— Ты не хочешь ли наливочки… сладенькой? — спросил он Сергея.

— Давайте! — бросил попаданец неожиданно для себя. Давайте, батюшка!

— Только не напейся вдрызг! — озаботился хозяин. Что ты, что ты! Боже тебя сохрани! И Павел Петрович начал мелко крестить его. Вот тебе мое отцовское завещание: бойся чарки! Это великий грех перед богом и людьми… И перед самим собой… Несть яда паче вина. Пить — значит жизнь загубить, — проговорил он, наливая рюмку.

— И немедленно выпил! — озвучил с ухмылкой попаданец мем из своего времени.

— Грешен и слаб, и бесами искушаем… — не стал возражать Павел Петрович. Да и… куды беречь ее — жизнь то? Кому она нужна?

— Прежде всего тебе самому, а потом и людям… — ответил фразой из прошлого- будущего Сергей — услышал как то на психологическом тренинге а вот пригодилось…

— Людям? — сказал Павел Петрович выпив залпом рюмку. — Наплевать мне на людей. Кстати — ты вольнодумством не увлекаешься? Ну этими — прокламациями, политикой⁇ Говорят — понизил он голос — неслыханное дело — царя убить хотят⁇

— Как декабристы что ли? — решил подыграть Сергей.

— И кроме них были — Освободителя то… — шмыгнул носом Павел Петрович. И еще два года назад… Вот уж вольнодумства не люблю! — заметил Павел Петрович, наливая по второй. Высшая власть это… она высшая и есть! Своей жизнью живи а этого не трожь! Остерегись, сыне! Я вот замечаю в тебе «дух праздности, уныния, и празднословия», а духа смиренномудрия и терпения в тебе не вижу. Это нехорошо, непохвально и неблагопотребно… Михрютка, хочешь наливки?

Он налил мальчику полрюмки, а себе и Сергею — по третьей.

— Я смраден и беспутен, — сказал он, ударив себя в грудь, — и потому говорю тебе: бойся Бога, сыне, — бойся Его на всякое время и на всякий час!

— Ха! — усмехнулся Сергей, чувствуя, как пропадают невидимые барьеры в душе. Не ты ли батюшка мне анекдоты скверные про монахов да веру рассказывал?

— Грешен! — вновь охотно согласился собеседник. Без греха и дети не родятся! И вообще — довольно… он запнулся — как шутили в мои семинарские годы «буемыслить и фуесловить». Да… Не будь безумцем — ибо безумец всяк суеслов и празднослов!

…Сергей пил рюмку за рюмкой, отмечая, что наливка слишком слаба — и ужраться как в гимназии накануне ему не грозит. А Павел Петрович уже соскочил на свой бурсацкий юмор.

— Есть дивная молитва, которую поют на вечерне:

«Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею жертва вечерняя».

И вот приметил как то мой знакомый дьякон как некая старушка, как зачинали петь эту молитву, заливалась горючими слезами и сокрушенно рыдала. Наконец, дьяк вопросил прихожанку — что мол вызывает у нее такие слезы?

— Да как же не рыдать-то, батюшка! — ответила она — Слова-то какие покаянные: «Я крокодила пред Тобою!!!»

«Надо же какая старая шутка!»

— А дьякон бабульку то не разбранил? — как бы между прочим осведомился он.

Павел Петрович хитро ухмыльнулся и перекрестился…

— Еще и прибавил: «Не только что крокодила, ещё и бегемота!».

Сергей невольно усмехнулся — какой однако и в самом деле бородатый анекдот!

— А что ты смеешься — сын мой⁈ — поднял брови Суров-старший. Сам Господь говорил Иову: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя…» Все мы перед Господом и крокодилы, и бегемоты, а то и похуже — те хоть звери неразумные — а в нас Он ум вложил — и различение зла и добра!

Павел Петрович вздыхая вышел. Сергей видел в неплотно притворенную дверь, как он вынул из шкафчика четвертушку водки и долго пил прямо из горлышка.

Из горла хлещет… папенька? А похоже не так долго ведь ему осталось до грязной подзаборной канавы!

Он вернулся с покрасневшим лицом и размахивая руками — как будто вел неслышный горячий диспут. Спина его распрямилась, глаза весело блестели, лицо стало добрее и оживленнее.

— Ну, ты, карапуз, пей чай, — сказал он, наливая мальчику чистую заварку, — а мы вот соорудим закусочку.

И он, окончательно оживившись, принялся хлопотать над тарелками.

` Эх, Катеринушку бы сюда! — говорил он задушевным тоном, — Снеси ей от меня апельсинчик.

Сергей чувствовал легкий шум в голове; ему делалось веселее.